This movie was made by an international team of people from Belarus, Kazakhstan, Israel, Latvia, Estonia, Azerbaijan, Ukraine, Cuba, Mexico, Germany, Russia, Canada, Serbia, and Moldova without any external financing. This movie is our way to pay respect to the everyday heroism, sacrifice, and difficult labor without which there would be no VE Day.

We want to thank everyone who took part in the making of the film. One of the best things we can do to honour the veterans, our grandfathers and people who went through World War 2 is by remembering them, and a film is one way to solidify their actions and stories in history. We hope that we have made this film in the most respectful way to the best of our abilities and resources at hand.

In autumn of 1943, near Leningrad, a battered company of Red Army soldiers from the 191st Rifle Division attempts to avoid encirclement. Among them are many wounded, but everyone is determined to make it out as each of them have something to come back to at home.

Дорогие товарищи!

Хотим предоставить вашему вниманию фильм “Проход”. Задуманного и снятого в 2021 году в Канаде, интернациональной группой молодых реконструкторов ВИК “191 стрелковая дивизия”, в память о подвиге защитников Блокадного Ленинграда. В создании фильма принимал участие коллектив выходцев Беларуссии, Казахстана, Израиля, Латвии, Эстонии, Азербайджана, Украины, Кубы, Мексики, Германии, России, Канады, Сербии и Молдавии, убежденных что Победа одна на всех и память о ней священна. Фильм – дань уважения каждодневному героизму и самопожертвованию, тяжелому воинскому труду, без которого бы не было Дня Победы. Фильм снят без бюджета на собственные средства.

Мы хотим поблагодарить всех, кто принял участие в создании фильма. Самое лучшие, что мы можем сделать для ветеранов, наших дедов и людей, которые прошли через Вторую мировую войну, — это почтить их память, а фильм — это один из способов увековечить их в истории. Мы надеемся, что мы сделали этот фильм максимально уважительно, используя все наши возможности и имеющиеся ресурсы.

I.A. Sergievskiy 

The article is based on archival sources, examines the key features of the production and military acceptance of the first 3-line Mosin rifle model 1891, made at the French Chatellerault plant in 1894–1895.

This article is dedicated to the time-proven domestic weapon: the 3-line model 1891 rifle, the famous Mosin. The rifle is still used by independent security forces of the Ministry of the Interior and in paramilitary formations in Asian and African countries.

The Mosin rifle was accepted into service in 1891. The Russian rifle won in the heated battle between rifles produced by L. Nagant and S.I. Mosin. The acceptance commission decided in favour of the Russian 3-line rifle mainly due to the fact that it was simpler and therefore cheaper to produce.

It was assumed that Russian industry could independently rearm the Russian army, but during a meeting chaired by War Minister P.S. Vankovsky it was decided that in order to rearm the army as quickly as possible 503,000 units should be ordered at the Chatellerault factory in France. No one doubted that the bulk of the rearmament would be performed by domestic factories, but it was interesting to produce a batch in a foreign factory as a part of the manufacturing setup process. This decision also had a political side, as a Franco-Russian military alliance was made in 1891 and an order for the newest Russian rifle in France was a visible demonstration of this newfound friendship.

The French Arsenal Chatellerault (Manufacture d’armes de Châtellerault) was not chosen by accident. It was founded in 1819 as a producer of bladed weapons and later retooled to produce small arms and artillery. Chatellerault developed and produced the famous French Lebel model 1886 rifle. By the end of the 19th century Chatellerault was one of the leading small arms producers in France.

A commission was formed by the Russian War Ministry to accept rifles at the French factory. The commission consisted of Colonel N.A. Sokerin (chair), Captain I.A. Savostyanov, Staff-Captain Prince A.G. Gagarin, Staff-Captain V.I. Giber von Greyfendels, Staff-Captain A.I. Kholodovsky (figs. 1 and 2). All of them were well known small arms specialists. Colonel N.A. Sokerin was the chair of the commission that approved the final blueprints of the 3-line rifle in 1891. Captain I.A. Savostyanov was one of the developers of the 7.62mm cartridge for the Mosin rifle. Prince A.G. Gagarin was also a respectable scientific authority, who by that time was already famous thanks to a number of inventions in the field of artillery and engineering. A.I. Kholodovsky, who performed the calculations of the ballistics of the 3-line rifle, as well as V.I. Giber von Greyfendels were experienced acceptance representatives of the Main Artillery Directorate (GAU). Both later occupied key posts in the domestic defense industry. Russian military agent Baron L.A. Fredericks also helped the commission in France.

Fig 1. Members of the Russian acceptance commission are presented to the leadership of the French Chatellerault factory.

Fig 2. Members of the Russian acceptance commission. Left to right: Colonel N.A. Sokerin, Staff-Captain Prince A.G. Gagarin, Staff-Captain A.I. Kholodovsky, and Baron L.A. Fredericks.

The acceptance commission operated in 1894-1895. It performed acceptance of rifles, ammunition, and ammunition crates. Rifles were broken up into batches of 800-900 units. It took several days to accept a batch and as a rule multiple batches were tested in one day. 500-1500 rifles would be accepted daily.

The Russian commission identified a number of features that were characteristic of early stages of producing a new item. Let us examine the most typical among them.

Early on, 9-36 rifles out of one batch (about 900 rifles) produced at Chatellerault were rejected, about 1-4%. This was an acceptable rate, as the provisional instructions estimated a 6% rejection rate.

Fig 3. A Russian model 1891 rifle produced at the Chatellerault factory in 1893.

One of the main indicators of the quality of a rifle is its precision and stability of the mean point of impact. This parameter was very carefully checked during acceptance of Mosin rifles at Chatellerault. “Firing the first one hundred rifles in batch #473 revealed 8 rifles with unsatisfactory accuracy. All 8 rifles had deviations to the right. As before, there were no rifles with unsatisfactory precision. The mean point of impact was 5-6 cm to the right for all 100 rifles. Firing the next hundred rifles in that batch, some from a bench and some from the shoulder, showed the same tendency to skew right.” As such, the rifles in this batch had satisfactory precision, but unsatisfactory accuracy. The commission wrote that “inspection of the tools that check the correctness of the aiming line showed a miscalibration that led to an incorrect setting of the sight post to the left. Measures were taken by the factory to correct this, but the recalibration of tools will take time, therefore a part of the rifles will be delivered as before with sight posts installed too far to the left.” This defect was not critical and could be easily corrected by calibrating the sights.

By mid-1894, after half a year of work, the percentage of defective barrels was radically reduced to no more than 1% of any batch. Some batches had no rejections at all. Of course, Chatellerault was interested in increasing quality, as Russia did not pay for rejected rifles.

Production of small arms is a difficult technological process. Meeting tolerances is an important part of this process. For instance, General Ye.Z. Barsukov, a well known expert in the field of artillery production, stated that contracts should be given to military factories and not civilian ones, who “do not consider it necessary to concern themselves with one thousandth of an inch, let alone fractions of it”.

The acceptance commission at Chatellerault noted in September of 1894 that the deviation in the barrels of 27 rifles out of the last batch was 0.160” or 0.4064mm, while the acceptable deviation was no more than 0.158” or 0.40132 mm. According to the provisional acceptance instructions, the quality of the barrel was of the utmost importance. However, trials showed that this deviation was acceptable and the rifles were permitted to be sent to Russia.

The issue of interchangeable parts is an important one in small arms. Interchangeable parts are necessary for production in large volumes and also to increase the ease of repairs. S.I. Mosin paid close attention to this principle when creating his rifle. Requirements for interchangeable parts also applied to rifles produced at Chatellerault. Chatellerault tried to stamp most parts of the 3-line rifle to make assembly easier. However, no stamps were applied to the hammer of the rifle at first. Later on Chatellerault asked the acceptance commission to change the location of the stamp on the feeding lever, as its current location led to “the formation of burrs that must be manually filed down”. It is important to note that the French factory “avoided all hand work in principle due to the expense of hand work compared to mechanical work”.

Gun steel, a special steel alloy with high elasticity, is the most important component in small arms production. Compared to normal steel, it is more difficult and requires more precision to produce. In August of 1894 the director of Chatellerault asked the Russian commission to permit the use of springs produced from an unapproved brand of steel. However, the commission pointed out that when this steel was used, the rejection rate increased to 8% per batch, greater than the acceptable 6%. The argument was settled with a decision to “subject the finished springs to separate trials, where failed ones will be discarded”.

Difficulties were not only encountered with the weapons themselves. In the same August of 1894 the commission rejected 28 out of 100 rifle butt plates in one batch. After a request from factory management, “the commission inspected the plates and found that the blisters and veins on the metal were only on the surface. Polishing removed them completely without taking the plate out of tolerance.” The cause of these defects was a difference between the Lebel and Mosin rifles. The Lebel rifle was made from lower quality steel and its lifespan was lower than that of the Russian 3-line rifle. A rifle like the Mosin was a technological novelty for the French factory.

Our research shows that the design of the Mosin rifle continued to improve even after the acceptance of the 1891 design “at the highest levels”, during the work at Chatellerault in 1894-1895. For example, “for some time the cutoffs-deflectors provided by the Chatellerault  factory broke or slumped even in finished rifles that had already been tested and accepted. To solve this issue, craftsman Ignatovich hired by the commission proposed a new type of cutoff-deflector where the spring would break under maximum pressure as opposed to the part itself. The same craftsman improved the design of the hammer catch, as the mechanism produced by Chatellerault had a tendency to periodically break and the trigger action was either too heavy or too light and insufficiently smooth. Ignatovich’s hammer catch had neither of these defects. Representatives at Chatellerault commented that production of the improved parts “turned out to be easier than production of the existing hammer catch and cutoff-deflector”. Note that this craftsman took part in the competition for a new bolt action rifle that Mosin ended up winning.

The Russian military commission did not just accept rifles, but also crates, ammunition, and bayonets. Both Russian and French-made ammunition was used. The latter was produced at Gevelot, a pioneer in the creation of the primer. Its creation survives to this day without substantial changes. It is worth noting that the Russian commission preferred Russian ammunition. However, the effectiveness of Russian ammunition was somewhat lower than that of European ammunition. This was shown in trials of 3-line rifles where “when firing Russian ammunition the mean point of impact deviated to the right by 6 cm on both benches, which was not the case with French ammunition”. In trials held during January of 1895, trials of a batch of Mosin rifles with French ammunition revealed tearing of the cupronickel cartridge casings. 37 instances of tearing were found out of 500 shots. The commission turned to the manufacturer, the Gevelot factory. Russian ammunition, which had a lower muzzle velocity, did not have this defect. In February of the same year, out of a batch of 10,000 French rounds 8% showed a “bullet weakly seated in the casing”, although this did not impact the quality of shooting. A French officer responsible for the practical trials of Russian rifles insisted that French ammunition was preferable to Russian despite its drawbacks, as its muzzle velocity was higher. A month later Gevelot was still unable to correct the tearing issue. An order from the head of artillery at the Russian acceptance commission was made for 50,000 rounds produced by another French manufacturer, the French Ammunition Society.

Acceptance of bayonets was performed in the following fashion. A bayonet was mounted on a rejected barrel and dropped from a height of 60 cm. The commission was unsatisfied with the quality of bayonets by mid-1894, noting that “the factory does not take any measures to replace their bayonet steel and does not take any measures to correct cracks in bayonets presented to the commission that can also occur in bayonets in Russia”. This defect was later corrected by means of improving the quality of steel used in bayonets.

The topic of crates that rifles were stored in was no less important. The commission was very demanding when it came to the crates as it ensured the safety of the rifles as they were transported to Russia. The same high requirements applied to ammunition crates. The Russian commission was unsatisfied with the quality of crates provided by Gevelot and developed its own type of crate produced abroad.

The work of the commission was not without unforeseen events. For instance, in June of 1894 a ship carrying rifles to Russia sank and 29 crates with rifles were submerged in water. The rifles were deemed repairable, but “having inspected the crates, the commission came to the conclusion that the walls were so permeated with salt water that it would be impossible to reuse them for carrying rifles, as they would rust. The commission decided to order new crates and sell the wet ones at an auction, having marked them with a rejection stamp to prevent further use of these crates to carry rifles.”

The main component of the trials was practical shooting. Many organizational questions arose during shooting at Chatellerault. For instance, in January of 1895 Russian GAU specialists in France came to the conclusion that “neither the contract nor the provisional instructions for acceptance of the 3-line rifle give directions on how to calibrate the rifles: from a bench or from the shoulder. According to the rules of French arms factories, rifles were calibrated on a bench to compensate for issues with individual marksmen. However, the Russian commission considered the benches used at the French factory to be unsatisfactory. As a result, Chatellerault developed two completely new types of benches that were used to test Russian rifles.

In early 1894 the commission raised the issue of disposing of packaging from spent ammunition, “crushing it so its initial shape cannot be restored”. By the middle of the year the factory accumulated a great deal of wooden ammunition crates, French and Russian cartridge casings, zinc liners, etc. With permission from the GAU, the commission sold these byproducts on the French market.

Overall, Chatellerault successfully completed the Russian contract in 1894-1895. 503,539 rifles were made. The factory took on the Russian contract without any other work, as rearmament with Lebel rifles was completed and the French army was not intending on making any new orders soon. According to French research, Chatellerault expanded the ranks of its personnel from 2000 to 6000 to meet Russian demand. At the start of 1895 president of the Third Republic Jean Casimir-Perier inquired with the Russian War Minister “with the question of whether your War Ministry is satisfied with the rifles ordered at Chatellerault that have already been received and whether it intends to continue making orders in France or already has all necessary means to produce the required number of rifles in Russia?” The French leader wanted to know because “a significant number of workers who are busy making your rifles could be out of work any day”. To this, General of Infantry P.S. Vannikov replied that further production is planned at domestic factories. Before returning to Russia, the commission took care of destroying all tools and instruments, blueprints and copies, as well as rejected products. The Russian War Ministry understood the need to keep the secret of their 3-line rifle.

This was not the end of the cooperation between Russia and France in the area of small arms. According to military historian Yu.N. Leschenko, French specialists from the Chatellerault arsenal helped set up production of Mosin rifles at Russian factories, including the Tula arms factory.

Rearmament of the Russian army with the Mosin rifle was complete by 1903. By this point 1,777,805 battle rifles and 28,875 rifles for training had been built at Tula, 428,327 and 5649 respectively at Sestroretsk, 1,142,969 and 17,419 respectively at Izhevsk. In total, domestic factories gave 3,401,044 battle rifles, which combined with 503,589 battle rifles produced at Chatellerault makes a total of 3,904,633 rifles. The French arsenal contributed 13% of the total number of battle rifles, a significant contribution to the rearmament of the Russian army.

As a gesture of gratitude, during his visit to France in 1896 Emperor Nikolai II made the decision to gift the city of Chatellerault a bell produced in Russia. The bell was delivered to Chatellerault in 1897. It was blessed on May 15th of the same year and officially named Alexandre Nikolas, although the French most often refer to it as the “Russian bell” (cloches russes). The bell was produced in St. Petersburg at the then famous V.M. Orlov bell factory. Since then, the cloches russes rings for important events in the city of Chatellerault.

Fig 4. The delivery of a Russian bell to the city of Chatellerault. 1897.

For example, on October 5th, 1919, the bell rang to announce the return of the 32nd Infantry Regiment from the Great War, which was raised in this area. In 1944 it greeted British and French soldiers who liberated the city from German occupation. It rings to this day for important events and regular services.

As a result of studying the specifics of production and acceptance of 3-line rifles at Chatellerault in 1894-1895, one can make the following conclusions:

1. The condition of Russian military industry did not allow for rearmament to be completed quickly. This required placing an order at a leading European arms factory: Chatellerault.
2. The technologies used in producing the Russian rifle were new for French industry. Several difficulties arose during production to satisfy the Russian order. Nevertheless, the order was successfully completed, accepted, and shipped to Russia.
3. Russian military specialists from the acceptance commission completed their objective. They did not only carry out acceptance of the products but made a significant contribution to the improvement of the Mosin rifle and discovered specifics of setting up mass production.
4. The order for 3-line rifles was a significant one for French military industry. This order gave the Chatellerault a second wind and created additional jobs. The labour of French workers was recognized by the Russian government as signified by the bell that survives in Chatellerault to this day.

Gallery of the Chatellerault factory mark on a three-line rifle, 1893.

RUSSIAN-FRENCH MILITARY-TECHNICAL COOPERATION IN THE SECOND HALF OF THE 19TH CENTURY ON THE EXAMPLE OF THE CHATELREAU ARSENAL

I.A. Sergiyevskiy

Franco-Russian Military Technical Cooperation in the Second Half of the 19th Century at the Châtellerault Arsenal

The present mutual sanctions between the European Union and the Russian Federation eliminated military technical cooperation between the two entities. In part, the mutually beneficial ties between France and the Russian Federation were severed. The most famous contract of those annulled was the construction of Mistral assault ships for Russia. Today it is difficult to imagine that the renewal of military technical cooperation between the Fifth Republic and Russia is possible.

In this situation, it might be interesting to examine instances of successful military technical cooperation between France and Russia in the past. The most widespread and production cooperation between the two nations in the aforementioned area took place in the late 19th century, particularly after the signing of the Franco-Russian alliance in 1891. This alliance was the predecessor of the Triple Entente.

This publication examines key moments of the military technical cooperation between the two nations using the example of the Châtellerault arsenal (Manufacture d’armes de Châtellerault). The article is based on previously unpublished documents from the State Archive of the Russian Federation (GARF), Russian State Military Historical Archive (RGVIA), State Archive of the Tula Oblast (GATO), Central State Archive of the Udmurt Republic (TsGA UR), Archive of the Zlatoust Municipal Okrug (ZGO Archive), Archive of the Military Historical Museum of Artillery, Engineering, and Signals (VIMAIViVS Archive) as well as other sources and literature.

Progressive French armament was of interest to Russian military minds for a long time, especially its production at one of France’s leading factories, the Châtellerault arsenal. From the 14th century, Châtellerault was one of the main arms production centers in France. A special state arsenal was founded there by royal decree in 1819. Its initial specialization was in bladed weapons, but closer to the middle of the 19th century it began to produce firearms. This was linked to the transition from flintlock rifles to percussion caps among Western European nations.

The Russian Empire fell behind in this very important step in rearmament, largely due to the expense of reconfiguring its factories for a new type of firing mechanism. A new smoothbore percussion gun for infantry was accepted into service in 1845. At the same time, work began to convert earlier flintlock weapons to use percussion caps. This resulted in a transformation of the Russian weapons industry.

The commander of the 6th Artillery Division Lieutenant General N.O. Sukhoznet (representing the army) and member of the Committee of improvement of long guns and carbines Colonel V.G. Glinka inspected the Tula weapons factory in 1847. Their report to the War Ministry told of “significant rates of rejection due to unavoidable deviations in hand finishing” and stressed “the necessity of introducing mechanical devices” to help with production of percussion rifles. The members of the commission suggested purchasing rifles at the Châtellerault arsenal. The inspectors agreed that it was necessary to send officers abroad for “acquiring information on improvements to arms production that are useful and even necessary”.

The proposal made by N.O. Sukhozanet and B.G. Glinka was approved in October of 1847 and at a meeting of the Military Council of the Russian Empire it was decided to “purchase six automatic mills as used at Châtellerault at the cost of 60 francs each through the French industrialist Malbec and subject them to trials at our factories”.

This task was entrusted to the head of the Russian Mission in Paris, N.D. Kiselev. In late 1847 he replied that the purchase will have to be delayed as “one of the automatic mills used at Châtellerault burst and there is now an investigation into measures to prevent this occurrence”. The French Revolution of 1848 impeded Russian plans to buy equipment from Châtellerault. Nikolai I had a negative reaction to the “Springtime of Nations” and the two nations severed their diplomatic ties. The French ambassador left St Petersburg and N.D. Kiselev remained in Paris only as a private citizen. The Military Council decided to cancel the order for automatic mills.

Despite the cooling of the relationship between the two nations after the rise of Napoleon III in power and the argument on the “Eastern question” that led to the Crimean War (1853-1856), Russia’s interest in French weapons persisted. At the very height of the war July of 1855, a sample of the Thouvenin rifle was captured “as used by all petty officers in zouave regiments”. The rifle was passed on to the experimental workshop at the Tula arms factory and subjected to detailed study.

Russian agents arrived in France with the goal of “studying the design of rifle factories, production, equipping the army with small arms, and training soldiers to shoot” as soon as the war ended. They visited factories in Saint-Étienne, Mutzig, Tulle, Châtellerault, and the Vincennes marksmanship school. Russian officers did not just visit it, but also went through a two-month internship. Russian specialists agreed that the French model of artillery and small arms manufacturing would be most appropriate to follow in the reformation of Russian arms manufacturing following the defeat in the Crimean War. As further research shows, the principles of organizing production and acceptance processes at Russian arms factories were based on the experience of French factories while taking into account specifics of Russian organization of production.

Not only firearms were studied, but also bladed weapons. In late 1857 in accordance with orders of Emperor Alexander II the Staff of the Head of Artillery purchased two samples each of “cuirasses, backswords, cavalry and dragoon sabers, fascine knives, and pikes, made from cast steel at the Châtellerault arms factory […] for comparing them with weapons produced in our factories.” Samples of the weapons were handed over to the Department of Mountain and Salt Affairs of the Ministry of Finance which transferred them to the Zlatoust arms factory “to perform comparative trials with weapons produced at the factory from Colonel Obukhov’s cast steel”.

Samples of French weapons produced at Châtellerault were only delivered to Zlatoust in the spring of 1858. The delay was caused by the need to wait for rivers to become navigable, after which they were delivered to the Urals “with a shipment of medication”. Workers of the Zlatoust factory began comparative trials in May of 1858.

Trials included both regular and harsh tests. The first category included a standard flex test, “forceful strike against the side of a wooden cone”, “chopping of dry hardwood in three swings”. Harsh tests included “bending on an Austrian machine and chopping a 2 line (0.5 cm) thick iron sheet”. Trials of the cuirasses consisted of “firing a soldier’s rifle from 20 sazhen (42 m)”. However the distance was shortened to 10 sazhen (21 m) since Russian cuirasses easily passed this trial and  the French ones would as well.

Results of the trials showed that bladed weapons made at Châtellerault and at Zlatoust passed both regular and harsh trials with insignificant differences in performance. The weapons were of similar quality. This was largely achieved as a result of domestic production of a new type of high quality cast steel proposed by known metallurgist and manager of the Zlatoust factory P.M. Obukhov.

In turn, France was also interested in cooperation with Russia and viewed it as a potential market for military goods. In 1859 the Châtellerault factory’s representative Enthoven proposed its services to the Russian government as a “supplier of pistols for officers of the 1st Army”. It is important to add that this proposal was seriously considered by the Russian military but did not achieve the required support. It can be seen that the cooperation of the Russian War Ministry and the Châtellerault arsenal had many precedents, and so yet another deal with the Third Republic was nothing out of the ordinary.

As it is known, in the fierce competition held in 1890-1891 between the Belgian L. Nagant and Russian S.I. Mosin, the preference was made in favour of Mosin’s rifle. In April of 1891 the Mosin rifle was accepted into service in Russia.

The political situation at the time supported the decision made at a meeting chaired by the War Minister P.S. Vannovskiy to place an order for just over 500,000 rifles in France. Of course, none of the Russian specialists doubted that the bulk of rearmament would be carried out by Russian factories. Nevertheless, an order abroad was very beneficial from the standpoint of establishing production of a new rifle. In a memo dated August 23rd, 1890, even before any rifle was officially accepted into service, P.S. Vannovskiy reported to Emperor Alexander III that “given the current exchange rate, these rifles will be hardly more expensive than ones produced at our factories, but the very presence of a contract guarantees our interests.” This decision had a political aspect, as a Franco-Russian alliance was signed in 1891 and the production of a Russian rifle in France was its embodiment. This was indicated by the Assistant Chief of the Main Artillery Directorate (GAU) Lieutenant General P.A. Kryzhanovskiy in his memoirs. He took a direct part in the commission to rearm the Russian army with the model 1891 rifle.

The French, as represented by Minister of Foreign Affairs A. Ribot, guaranteed the priority of the order placed at Châtellerault. The contract for production of 3-line rifles at Châtellerault was signed on December 19th, 1891, between French contractor A. Treille and Russian representatives N.I. Chagin (member of the GAU Artillery Committee) and Baron L.A. Fredericks (Russian military agent in France). According to the contract, the contractor accepted the production of 500,000 Russian rifles at the cost of 59 francs (25 rubles) apiece within 37 months.

Other French companies aside from Châtellerault took part in the order. For example, production of ammunition for calibration trials was given to Gevelot, crates and packaging for the rifles to Le Marchan, and instruments were produced at Bruno Hofmark. The French naval agency Dodiardi transported finished goods from Châtellerault to Dunkirchen by train and from there to Revel by sea. As Baron L.A. Fredericks reported, “the agency previously recommended itself highly”.

Acceptance of rifles produced at Châtellerault was done by members of a special acceptance commission called to aid the Russian military agent in France. Its members were well known specialists in the art of weapons: Colonel N.A. Sokerin (chair), Captain I.A. Savostianov, Staff-Captains Prince A.G. Gagarin, V.I. Giber von Greyfendels, and A.I. Kholodovskiy.

According to the contract, “Russian artillery officers are permitted at the factory while the order is being completed. These officers can be present during acceptance and trials of all materials, firing trials of the rifles, and checking of finished rifles, without interference into technical and administrative affairs”. This was one of the first cases where a Russian military acceptance commision worked abroad.

It is important to add that the Russian commission was not only tasked with completion of acceptance of finished production, but also industrial espionage and purchase of any necessary foreign equipment for Russian factories. For example, Colonel N.A. Sokerin right after his arrival in France in the spring of 1892 naked the director of the Saint-Étienne arsenal to review the possibility of buying barrel cutting machines for Russian arms factories. The French replied positively and proposed the purchase of 50 machines at the cost of 2000 francs (850 rubles) each. By mid-summer of 1893, the machines with “manifests, photographs, blueprints, and documents” were prepared for shipment to Russia and after payment was made, transported to Tula and Izhevsk.

The Russian commission in Châtellerault worked from 1892 to 1895, accepting between 500 and 1.5 thousand rifles per shift. It also covered the acceptance of ammunition and packaging produced in France. In the initial stages of production, the rejection rate of 1-4% was considered acceptable.

After accepting over 500,000 rifles in 1892-1895, the Russian agents destroyed the technical documentation and tooling, moving production entirely to domestic factories. The Russian order helped Châtellerault weather a crisis and even increase its workforce from 2000 to 6000 personnel. The Russian Emperor Nikolai II gifted Châtellerault a bell produced in St Petersburg as a sign of his gratitude. The bell was blessed and named Alexandre Nikolas, although it is also known as the “Russian bell”. It is known that in 1919 it rang to welcome home the men of the 32nd Infantry Regiment of the French Army and in 1944 to celebrate the liberation of the city from Nazi occupation.

The GAU Artillery Committee organized acceptance of Mosin rifles at the Officers’ Marksmanship School in Oranienbaum in June of 1895. 10 rifles were taken from each Russian factory (Sestroretsk, Tula, Izhevsk) as well as Châtellerault. Inspection before shooting showed that “in most Châtellerault rifles and some Sestroretsk an Tula rifles, it is tough to load ammunition from clips”. Calibration, evaluation of the lifespan of various parts as well as their compatibility followed. No issues were observed with precision and accuracy of fire. Izhevsk and Sestroretsk rifles showed a lot of wear after 100 breaking-in shots. As for interchangeability, only French rifles had any issues, namely “It was entirely impossible to install an interrupter from a Sestroretsk rifle and only possible to install an interrupter from other factories with a lot of force.” However, the GAU Artillery Committee deemed that “all rifles were quite suitable for arming troops for combat”.

In the period in question, Franco-Russian military cooperation did not end at acceptance of Mosin rifles built at Châtellerault. In late 1892 Russian factories raised the question of “inviting an experienced French master craftsman to set up production and prepare instruments for the imported barrel cutting machines purchased from French factories, as the barrels made on these machines are unsatisfactory”. The rearmament commission agreed with the arms makers’ notes and in early 1893 the Saint-Etienne factory sent its master Zh. Kollacheux “to install French barrel cutting machines”. The specialist worked in Russia for four months, earning 3200 francs (1360 rubles) for his work.

Other instances of cooperation are listed by military historian Yu.N. Leschenko. According to his research, the fine tuning of production at leading Russian defense factories, including the Tula factory, was also done under the direction of French specialists from Châtellerault.

3,904,633 three line rifles were completed by 1903. 28,875 training rifles and 1,777,805 battle rifles were produced at the Tula arms factory, 5649 training and 428,327 battle rifles at the Sestroretsk factory, 17,419 training and 1,142,969 battle rifles at the Izhevsk factory and 503,589 battle rifles (about 13% of the total) at Châtellerault.

As a result of studying the specifics of the cooperation between the Russian War Ministry and French Châtellerault arsenal in the second half of the 19th century, we can conclude that.

1. Cutting edge French armament was of interest to Russian military specialists. Russia was also of interest to France as a market for its products. Military-technical contracts were signed immediately after the conclusion of the Crimean War.
2. The military-political situation and condition of the Russian defense industry led to Russia placing an order for a portion of the Mosin rifles for use by the Russian army at Châtellerault in 1892-1895.
3. Purchase of foreign machine tools, study of foreign weapons, production of Russian weapons at French arsenals, and trips of foreign specialists to Russian arms factories allowed for an active exchange of production experience between Russia and France. This played a positive factor for the defense of the Russian Empire.

The most large-scale and fruitful interaction between France and Russia in this area appeared in the second half of the 19th century, especially after the conclusion of the Franco-Russian alliance in 1891, which was the predecessor of the Entente. This publication examines the key points of military-technical cooperation between the two countries in the second half of the 19th century. using the example of the French arsenal of Châtellerault (Manufacture d’armes de Châtellerault). The article was prepared on the basis of previously unpublished archival data from the State Archive of the Russian Federation (GARF), the Russian State Military Historical Archive (RGVIA), the State Archive of the Tula Region (GATO), the Central State Archive of the Udmurt Republic (TsGA UR), the Archive of the Zlatoust City District (ZGO Archive), Archive of the Military Historical Museum of Artillery, Engineering Troops and Signal Corps (VIMAIViVS Archive), as well as other sources and literature. Advanced French weapons have long been of interest to representatives of Russian military-technical thought, especially the establishment of their production at one of the leading French military enterprises – the arsenal in Chatellerault. The city of Chatellerault since the 14th century. was one of the main arms centers in France. In 1819, by royal decree, a special state arsenal (i.e., an arms factory) was founded there. Its initial specialization was the production of edged weapons, and closer to the middle of the 19th century. and small arms. This was due to the transition of Western European countries from the percussion flintlock of small arms to its capsule (percussion) analogue. In this important military-technical area, the Russian Empire was catching up, which was primarily due to the high cost of restructuring its weapons industry for a new type of lock. In 1845, a new percussion smoothbore infantry rifle was adopted for service with the Russian army. At the same time, the conversion of previously manufactured flintlock rifles into percussion rifles began. These events led to significant changes in domestic weapons production. In 1847, the Tula Arms Factory was inspected by the commander of the 6th Artillery Division, Lieutenant General N. O. Sukhozanet (from the troops) and a member of the Committee for the Improvement of Fittings and Guns, Colonel B. G. Glinka. In their report to the leadership of the War Department, they pointed out “very significant defects to the detriment of the often inevitable unimportant deviations of gunsmiths in manual finishing” and petitioned “for the need to introduce mechanical devices” for the successful production of new guns with a cap lock. Members of the inspection proposed purchasing machines necessary for domestic weapons production from the French arsenal of Chatellerault. The inspectors also agreed on the need to organize internships for officers of the artillery department abroad “to acquire information about improvements in weapons production there, which are very useful and even necessary” [1]. In October 1847, the initiative of N. O. Sukhozanet and B. G. Glinka was continued, and at a meeting of the Military Council of the Russian Empire, a decision was made “according to the opinion of the artillery department of the Military Scientific Committee, to purchase Malbec from the French manufacturer, through the mediation of the Consul General in Paris, six artificial sharpening stones, used in Chatellerault, at 60 francs each, and then subject them to testing in our arms factories”[2]. The implementation of this event was entrusted to the head of the Russian mission in Paris N.D. Kiselyov. At the end of 1847, he reported to the Russian capital that the purchase of the specified property would have to be postponed until a later date, since “one of the artificial sharpenings used in Chatellerault burst, which is being investigated and means are being invented to prevent such an incident” [3 ] . The French Revolution of 1848 prevented Russia from purchasing grinders from the Chatellerault factory.

Nicholas I negatively perceived the French events of the “Spring of Nations”, diplomatic relations were broken: the French ambassador left St. Petersburg, while the Russian Ambassador N. D. Kiselyov remained in Paris as a private citizen. The Military Council decided to cancel the order for grinders in France. Despite the obvious cooling of relations between the two countries due to the rise of Emperor Napoleon III to power in France, as well as the dispute over the “Eastern Question”, which resulted in the Crimean War (1853-1856), Russia’s interest in French weapons did not subside. Thus, at the very height of the war in July 1855, near Sevastopol, Russian troops captured a sample of the French Thouvenin rifle, “with which all non-commissioned officers in the Zouave regiments were armed.” This copy was transferred to the model workshop of the Tula Arms Plant and was subjected to detailed study [4]. Immediately after the end of the war, Russian military agents arrived in France with the goal of “studying the structure of arms factories, their production, arming troops with handguns and training soldiers in shooting.” They visited factories in Saint-Etienne, Mützich, Thulle, Chatellerault, as well as the Vincennes Rifle School, where Russian officers not only got acquainted with production, but also underwent a two-month internship [5]. Experts from Russia agreed that it was the French model of organizing artillery and weapons production that would be most in demand when reforming the Russian military industry after the unsuccessful Crimean War [6] . As further research shows, the principles of organizing production and military acceptance of products at Russian defense plants were based on the experience of French enterprises and at the same time took into account the Russian specifics of organizing production [7]. Not only firearms, but also edged weapons produced at French enterprises were studied. At the end of 1857, in accordance with the order of Emperor Alexander II, the headquarters of the Feldzeichmeister General purchased two copies of “cuirasses, broadswords, cavalry and dragoon sabers, cutlasses and pikes, made of cast steel at the French arms factory in Chatellerault, […] for comparison these with weapons manufactured in our factories.” Samples of French edged weapons were transferred to the Department of Mining and Salt Affairs of the Ministry of Finance, and he, in turn, sent them to the Zlatoust arms factory, “in order to make a comparative test with weapons made at the factory from cast steel by Colonel Obukhov” [8]. Only in the spring of 1858 were samples of French bladed weapons manufactured at the Chatellerault factory delivered to Zlatoust. This delay was caused by waiting for the start of river navigation, after which the weapons were delivered to the Urals “along with the transport of medicines.” In May 1858, the gunsmiths of Zlatoust began comparative tests of products from the two countries [9]. The pilot tests included both established and enhanced samples. The first included: standard deflection, “hitting the side of a wooden cone with force,” “cutting dry hard wood with three blows.” The reinforced test consisted of “bending on an Austrian machine and cutting an iron strip 2 lines thick” (0.5 cm). The test of the cuirass consisted of “shots from soldiers’ rifles at a distance of 20 fathoms” (42 m). At the same time, it was decided to reduce the distance to 10 fathoms (21 m), since domestically produced cuirasses easily withstood the standard test, therefore, it was also surmountable for French samples [10]. According to the test results, it was revealed that edged weapons of both Chatellerault and and Zlatoust withstands all established and enhanced tests with minor deviations and is not inferior to each other in its qualities. This was largely achieved through the introduction into domestic production of a new method for producing high-quality cast steel, which was proposed by the famous metallurgist and manager of the Zlatoust factory P. M. Obukhov[11]. In turn, France showed interest in military-technical cooperation with Russia and considered it as a potential market for its military products. Thus, in 1859, the Chatellerault factory, represented by its representative Enthoven, offered its services to the Russian government as a “supplier of pistols for officers of the 1st Army.” It is worth noting that this proposal was seriously considered by the Russian military department, but did not subsequently find adequate support[12]. As you can see, the history of interaction between the Russian War Ministry and the French arsenal of Chatellerault had deep roots, so the next appeal to the enterprise of the Third Republic was quite natural. As is known, in the stubborn competitive struggle that unfolded in 1890-1891. between the Belgian L. Nagan and the Russian inventor S.I. Mosin, the right to put into service the Russian army was given to a model of small arms of a Russian designer. In April 1891, the Mosin rifle was adopted for service in Russia[13].

The current political situation at that time contributed to the adoption at a meeting chaired by Minister of War P. S. Vannovsky of a decision to place an order for the production of just over 500 thousand copies of this rifle in France[14]. Of course, none of the Russian military specialists doubted that the main burden of re-equipping the Russian army should fall on the shoulders of Russian factories. However, as part of the development of new production, the manufacture of rifles at a foreign enterprise was of great industrial interest. In a memo dated August 23, 1890, that is, even before the 1891 model rifle was put into service, P. S. Vannovsky reported to Emperor Alexander III that “at the current exchange rate of our ruble, these rifles will cost no more than if they were manufactured at our weapons factories, and that the draft contract itself guarantees our interests”[15]. This decision also had a political background, since in 1891 a Franco-Russian military alliance was concluded, and the order of the newest Russian rifle in France became its visible embodiment. This circumstance was pointed out in his memoirs by the assistant to the head of the Main Artillery Directorate (GAU), Lieutenant General P. A. Kryzhanovsky, who was directly involved in the work of the commission on the rearmament of the Russian army with a rifle of the 1891 model.[16] At the same time, the French side, represented by the then Minister of Foreign Affairs A. Ribot, guaranteed priority order for the execution of the Russian order in Chatellerault[17]. The contract for the production of 3-line rifles at the Chatellerault plant was signed on December 19, 1891 between the French contractor A. Treil and Russian representatives Lieutenant General N. I. Chagin (member of the Artillery Committee of the GAU) and Baron L. A. Fredericks (Russian military agent in France). According to it, the contractor committed to produce 500 thousand Russian rifles within 37 months at a price of 59 francs per piece (25 rubles)[18]. In addition to Chatellerault, other French companies were also involved in fulfilling the order for the production of Mosin rifles. Thus, the production of cartridges for shooting was entrusted to the company Zhevelo, boxes and closures for guns – to the Le Marchand office, tools and accessories – to the Bruno-Hofmark plant. The delivery of finished products was carried out by the French maritime agency Dodiardi from the Chatellerault plant by rail to the port of Dunkirchen and then by sea to Revel. As Baron L.A. Fredericks reported, “this agency has previously proven itself to be very good”[19]. The acceptance of rifles manufactured in Chatellerault was the responsibility of members of a specially created commission, whose work was assigned to be assisted by a Russian military agent in France. Its members were experienced weapons specialists: Colonel N. A. Sokerin (chairman), Captain I. A. Savostyanov, staff captains Prince A. G. Gagarin, V. I. Giber von Greifendels and A. I. Kholodovsky [20 ]. According to the terms of the contract, “Russian artillery officers were allowed into the plant during the execution of the order. These officers could be present when receiving and testing all materials, testing guns by shooting and checking finished guns, without interfering, however, with the technical and administrative part of the production”[21]. It is noteworthy that this was one of the first cases when Russian military receivers had to carry out their activities abroad. It is important to note that the Russian selection committee was tasked not only with accepting manufactured products, but also with purchasing the necessary foreign equipment for domestic arms factories. For example, Colonel N.A. Sokerin, who arrived in France in the spring of 1892, immediately asked the director of the Saint-Etienne arms factory, Colonel Persen, to consider the possibility of purchasing barrel-cutting machines for Russian arms factories. The French responded positively to the Russian request, offering to buy 50 machines at a price of 2 thousand francs (850 rubles) for each unit. By mid-summer 1893, the machines “with a description of the closure, photographs, drawings and statements” were prepared for shipment to Russia, and after making the necessary payment, their transportation to Tula and Izhevsk began [22]. Functioned in Chatellerault in 1892-1895. The Russian selection committee accepted from 0.5 to 1.5 thousand rifles per work shift. Its competence also included the acceptance of cartridges and closures manufactured in France. It is worth noting that already at the initial stage of rifle production, the percentage of detected defects fell within the acceptable 1-4%23. Having accepted in 1892-1895. more than 500 thousand three-rulers produced in France, the Russian side, having destroyed technical documentation, patterns and equipment, transferred their further production to domestic enterprises. The fulfillment of the Russian order helped the Chatellerault enterprise survive the crisis and even increase the number of people working there from 2 to 6 thousand people[24].

Russian Emperor Nicholas II, as a token of gratitude to the French gunsmiths, presented the city of Chatellerault with a bell made in St. Petersburg, which after consecration received the name “Alexandre Nikolas” (its second name is “Russian bell”). It is known that in 1919 he rang in honor of the ranks of the 32nd Infantry Regiment of the French Army who returned from the front, and in 1944 in honor of the liberation of the city from fascist occupation[25]. In June 1895, in Oranienbaum, at the training ground of the Officer Rifle School, the GAU Artillery Committee organized tests of Mosin rifles manufactured by that time. 10 weapons were taken from each Russian plant (Sestroretsk, Tula, Izhevsk) and the French arsenal of Chatellerault. When “inspecting the rifles before shooting, it was noticed that in most rifles from the Chatellerault factory and in some rifles from the Sestroretsk and Imperial Tula factories, there was a tight release of cartridges from the clips into the magazine.” Next, shooting was carried out, the survivability of the parts and their interchangeability were assessed. During the tests, no questions arose about the accuracy of the battle, at the same time, the rifles of the Izhevsk and Sestroretsk arms factories showed greater wear of parts after firing 100 rounds of ammunition each. Regarding the interchangeability of products, some problems arose only with French-made rifles, namely: “it was completely impossible to insert a cut-off reflector from a rifle from the Sestroretsk plant” into them, and from samples from other factories – “only with great effort.” And yet, based on the test results, the GAU Artillery Committee “recognized that all rifles are quite suitable for combat armament of troops”[26]. During the period under review, Russian-French military-technical cooperation was not limited only to the military acceptance of Mosin rifles produced at the French Chatellerault plant. At the end of 1892, Russian arms factories raised the question of “dispatching an experienced French craftsman to install the work and prepare tools for the sent barrel-cutting machines purchased from French arms factories, due to the fact that the barrels cut on these machines do not meet the conditions of acceptance, and the trellis does not cut the trunks satisfactorily.” The Executive Commission for the rearmament of the army agreed with the arguments of the gunsmiths, and at the request of Russia, at the beginning of 1893, the French plant in Saint-Etienne sent its master, J. Collacho, to Tula and Izhevsk “to install the work of French barrel-cutting machines.” This specialist worked under a contract at Russian arms factories for four months, receiving 3.2 thousand francs (1.36 thousand rubles) for his work[27]. Military historian Yu. N. Leshchenko also points to similar facts of cooperation. According to him, the establishment of production of Mosin rifles at leading Russian defense enterprises, including the Tula Arms Plant, also took place under the direct supervision of French specialists from the Chatellerault Arsenal [28]. By 1903, a total of 3,904,633 three-line rifles were manufactured[29], of which: 28,875 training and 1,777,805 combat rifles were produced at the Tula Arms Plant, 5,649 training and 428,327 combat rifles at the Sestroretsk Arms Plant, 17,419 training and 1,142,969 combat rifles – at the Izhevsk Arms Plant, 503,589 combat rifles (about 13%) – at the French arsenal of Chatellerault [30] . Thus, as a result of studying the peculiarities of interaction between the Russian Ministry of War and the French arsenal of Chatellerault in the second half of the 19th century. the following conclusions can be drawn:

1. Advanced French weapons have long been of interest to representatives of Russian military-technical thought. At the same time, Russia was also interested in leading French defense enterprises as a market for their products. Military-technical contacts between the countries intensified immediately after the end of the Crimean War of 1853-1856.
2. The military-political situation and the state of the Russian military industry became the reasons for placing an order for the production of part of the Mosin rifles required for the Russian army at the French arsenal of Chatellerault in 1892-1895.
3. The purchase of foreign production machines, the study of foreign weapons, the production of Russian military orders at a foreign enterprise, as well as business trips of foreign specialists to Russian arms factories contributed to the active exchange of scientific, technical and production-technological experience between Russia and France. This factor had a positive impact on strengthening the defense capability of the Russian state.

Сергиевский Илья Александрович

старший научный сотрудник НИИ, кандидат исторических наук

В статье на основе архивных источников рассматриваются ключевые особенности производства и военной приемки первых серийных образцов 3-линейной винтовки Мосина обр. 1891 г., изготовленных на французском заводе Шательро в 1894–1895 гг.

Данная статья посвящена проверенному временем отечественному образцу стрелкового оружия — 3-линейной винтовке образца 1891 г., знаменитой «мосинке». До сих пор данная винтовка и ее модификации состоят на вооружении вневедомственной охраны МВД России, военизированных формирований стран Азии и Африки. Винтовка Мосина была принята на вооружение русской армией в 1891 г. В упорной конкурентной борьбе между винтовками Л. Нагана и С.И. Мосина выиграл образец отечественного конструктора. По мнению приемной комиссии, главным аргументом в пользу русской 3-линейной винтовки стала простота в изготовлении и, как следствие, дешевизна в производстве [1]. Предполагалось, что отечественная военная промышленность самостоятельно сможет перевооружить русскую армию, но в ходе совещания под руководством военного министра П.С. Ванновского было решено, что для скорейшего перевооружения армии следует разместить заказ на изготовления 3-линейных винтовок на заводе Шательро (Франция) в количестве 503 тыс. единиц [2]. Никто не сомневался, что основное бремя по переоснащению войск должно лечь на плечи отечественных заводов, но в рамках освоения нового производства изготовление винтовок на иностранном предприятии представляло большой промышленный интерес. У данного решения имелась и политическая подоплека, так как в 1891 г. был заключен франко-русский военный союз, и заказ Франции на производство новейшей русской винтовки стал зримым его воплощением. Французский государственный арсенал в городе Шательро (фр. Manufacture d’armes de Châtellerault) был выбран неслучайно. Он был основан в 1819 г. как предприятие для производства холодного оружия, позднее перепрофилирован на выпуск ручного огнестрельного оружия и артиллерии. В Шательро была разработана и производилась знаменитая французская винтовка Лебеля образца 1886 г. Таким образом, в конце XIX в. завод Шательро являлся одним из ведущих производителей стрелкового оружия во Франции. Для осуществления приемки винтовок Мосина на французском предприятии. Военным министерством России была создана приемная комиссия в следующем составе: полковник Н.А. Сокерин (председатель), капитан И.А. Савостьянов, штабс-капитан князь А.Г. Гагарин, штабс-капитан В.И. Гибер фон Грейфендельс, штаб-капитан А.И. Холодовский (рис. 1, 2). Все они являлись известными специалистами отечественного оружейного дела. Так, полковник Н.А. Сокерин ранее был председателем комиссии по уточнению окончательного варианта чертежей на 3-линейную винтовку в 1891 г. [3]. Капитан И.А. Савостьянов был одним из разработчиков 7,62-мм патрона под винтовку Мосина. Авторитетным научным специалистом считался и князь А.Г. Гагарин, к тому времени он уже был знаменит рядом изобретений в артиллерийской и инженерной областях. А.И. Холодовский, производивший расчет баллистики 3-линейной винтовки в 1891 г. [4], и В.И. Гибер фон Грейфендельс являлись опытными специалистами-приемщиками Главного артиллерийского управления (далее — ГАУ), в последующем оба заняли руководящие должности в отечественной оборонной промышленности. Непосредственную помощь в работе отечественным приемщикам оказывал русский военный агент во Франции барон Л.А. Фредерикс.

Рис. 1. Представление членов русской приемной комиссии руководству французского завода Шательро (1894 г.)

Рис. 2. Члены русской приемной комиссии (справа налево: полковник Н.А. Сокерин, штабс-капитан князь А.Г. Гагарин, штаб-капитан А.И. Холодовский и барон Л.А. Фредерикс)

Приемная комиссия функционировала в течении 1894–1895 гг. Она осуществляла как приемку винтовок и патронов, так и ящиков для их укупорки. Производимое оружие было разбито на партии по 800–900 единиц. Приемка одной партии осуществлялась в несколько дней, при этом в один и тот же день, как правило, одновременно принималось огнестрельное оружие из нескольких партий. Общий объем винтовок, принятых за день, составлял от 500 до 1500 единиц. В процессе работы русской комиссией был выявлен целый ряд особенностей, свойственных начальному этапу освоения производства новой продукции. Рассмотрим наиболее характерные из них. На начальном этапе изготовления винтовок Мосина в Шательро на одну партию (около 900 ружей) количество забракованных единиц стрелкового оружия было порядка 9–36 ружей, что составляло около 1–4% от всей партии. Процент брака вполне укладывался в норму, которая, согласно временной инструкции по приему, должна была составлять не более 6% [5].

Рис. 3. Русская винтовка обр. 1891 г., изготовленная на французском заводе Шательро в 1893 г. (фото Сергея Еремеева)

Одним из главных показателей качества стрелкового оружия является кучность и стабильность средней точки попадания [7]. Данный параметр очень тщательно проверялся при приемке винтовок Мосина в Шательро: «Стрельба первой сотни ружей, в партии № 437, дала 8 ружей неудовлетворительного боя; причем все 8 ружей имели бой вправо; ружей неудовлетворяющей кучности боя, как и раньше, вовсе не встречалось. Средняя точка рассеивания всех 100 ружей находилась на 5–6 см вправо. Стрельба второй сотни ружей той же партии, произведенной частью с другого станка, а частью с плеча дала такое же общее уклонение боя всех ружей вправо». Таким образом, оружие данной партии отличалось приемлемой кучностью, но неудовлетворительной точностью. Комиссия констатировала, что «произведенная поверка приборов, на которых проверяется правильность прицельной линии, обнаружила однообразное расстройство названных приборов, влекущее за собой неправильную установку мушек излишне влево. Для устранения, сказанного расстройства приборов заводской администрацией приняты меры, но исправление приборов требует некоторого времени, поэтому известная часть ружей будет подаваться по-прежнему с мушками, установленными несколько более, чем следует влево» [5]. Данный недостаток не являлся критичным и легко мог быть устранен путем калибровки прицельного механизма. К середине 1894 г., после полугодовой приемки винтовок, количество бракованных стволов значительно уменьшилось и составляло до 1% в партии. В отдельных партиях забракованной продукции не наблюдалось в принципе [5]. Разумеется, завод-изготовитель Шательро был заинтересован в улучшении качества собственного изготовления, так как Россия не вносила оплаты за бракованные образцы. Изготовление стрелкового оружия представляет собой технологически сложный процесс. Важным параметром в производстве является соблюдение точности выполнения норм допусков и посадок на детали изделий. К примеру, видный деятель артиллерийского производства генерал Е.З. Барсуков указывал, что в выдаче контрактов на изготовление вооружения предпочтение стоит отдавать военной промышленности, но никак не гражданской промышленности, так как та «не представляет себе необходимость считаться с какой-то «тысячной дюйма», а тем более с ее долями» [8]. Так, приемная комиссия при заводе Шательро в сентябре 1894 г. констатировала, что отклонение в диаметре ствола для 27 винтовок из последней партии, изготовленных французами, составило 0,160 дюйма (0,4064 мм), хотя предельный допуск для калибра ствола был не более 0,158 дюйма (0,40132 мм). Согласно временной инструкции по приему, качество изготовляемого ствола было наиболее важно для оружия в целом [6]. В ходе опытных испытаний было выявлено, что данный недостаток является допустимым, и винтовки могут быть допущены к отправке в Россию [5]. Вопрос взаимозаменяемости частей и механизмов стрелкового оружия имеет важное значение. Достижение взаимозаменяемости необходимо для обеспечения собираемости изделия при его массовом изготовлении, а также ремонтопригодности [9]. Этому принципу уделял большое внимание С.И. Мосин при создании своей винтовки [3]. Соответствующие требования по взаимозаменяемости предъявлялись и при приеме изделия [6]. Завод Шательро старался производить клеймение большинства деталей изготавливаемой 3-линейки для облегчения дальнейшей сборки (рис. 3). Но в начальный период приемки французский арсенал не поставил клейма на курки в русской винтовке. Позднее оружейники Шательро просили приемную комиссию изменить место клейма на рычаге подавателя, так как при его постановке на прежнее место «образуются заусенцы, которые приходится счищать пилой от руки». Важно отметить, что французский завод «в принципе избегает всяких ручных работ, ввиду значительной дороговизны ручного труда в сравнении с механическим» [5]. Главным материалом для изготовления стрелкового оружия является оружейная сталь, особая разновидность легированной стали с повышенным пределом упругости. Технология ее производства более трудоемка и специфична по сравнению с изготовлением обычной стали. В августе 1894 г. директор завода Шательро просил русскую комиссии допустить к приемке боевые пружины, выполненные из несогласованной марки стали. Однако комиссия указывала на то, что при применении данной марки металла ружейный брак увеличивается с допустимых 6% до 8% в партии. В ходе спора между заводским руководством и русскими приемщиками было принято решение, что «готовые пружины будут подвергнуты отдельным испытаниям, а худые отбракованы» [5]. Сложности возникали не только при изготовлении пружин. Так, в том же августе 1894 г. приемная комиссия забраковала 28 из 100 затылков приклада очередной партии. После настоятельных обращений руководства завода, «рассмотрев представленные директором завода 28 затылков, которые послужили к забракованию партии стали, комиссия нашла, что действительно недостатки металла в этих затылках в виде плен и жил настолько поверхностны, что при полировании они почти совершенно исчезают, не выводя при этом затылка из допусков, данных лекалами» [5]. Причиной указанных недостатков явились различия в изготовлении винтовок Лебеля и Мосина. Винтовка Лебеля производилась из менее качественной стали и ее ресурс был несколько меньше, чем у русской 3-линейки [10]. Поэтому освоение производства винтовки Мосина стало для французской фабрики технологической новинкой. В результате нашего исследования было выявлено, что доработка конструкции русской винтовки производилась и после «высочайшего утверждения» образца в 1891 г., а именно в ходе приемочных работ на заводе Шательро в 1894–1895 гг. Так, например, «в течении некоторого времени отсечки-отражатели, подаваемые заводом Шательро, в значительном числе ломались или садились в ружьях, уже собранных и принятых комиссией». Для устранения данного недостатка в сентябре 1894 г. вольнонаемным мастером приемной комиссии Игнатовичем была предложена новая конструкция отсечки-отражателя, где при максимальной нагрузке происходил излом пружины, а не самой детали. Также мастер усовершенствовал конструкцию шептала, так как данный механизм, производимый в Шательро, периодически ломался, а спуск ружья был либо слишком тугим, либо слишком слабым, и не обеспечивал должной плавности. У шептала, созданного Игнатовичем, данные недостатки отсутствовали. Представители французского завода констатировали, что изготовление усовершенствованных деталей «оказалось более легким, чем фабрикация существующего шептала и отсечки-отражателя» [5]. Уточним, что данный мастер ранее участвовал в конкурсе на создание магазинной винтовки, который в итоге выиграла «мосинка» [11]. Русская военная комиссия занималась не только приемкой непосредственно винтовок, но и ящиков для укупорки, патронов и штыков. Поставлялись патроны как отечественного, так и французского производства фирмы Жевело (фр. Gevelot). Данная компания являлась первопроходцем по создания капсюля-воспламенителя. Созданный и названный ею элемент патрона не претерпел изменений до настоящего времени. Следует отметить, что русская комиссия отдавала предпочтение отечественным боеприпасам. Однако эффективность стрельбы российскими патронами была несколько ниже, чем европейскими, это было налицо при испытании 3-линейных винтовок: «при стрельбе русскими патронами средняя точка рассеивания уклонилась на обоих станках вправо на 6 см, чего не было при стрельбе французскими патронами» [12]. Также в январе 1895 г. при испытании очередной партии винтовок Мосина стрельбой французскими патронами выяснилось, что происходит разрыв мельхиоровых оболочек пуль. На 500 отстрелянных пуль произошло 37 разрывов. По данному факту приемная комиссия обратилась с запросом к изготовителю патронов — заводу Жевело. У патронов российского производства подобного недостатка не наблюдалось, так как они обладали более низкой начальной скоростью [12]. В фев-рале того же года из 10 тыс. партии французских патронов у 8% обнаружилась «слабосидящая пуля в гильзе», хотя это не повлияло на качество стрельбы. Французский офицер, ответственный за практические испытания русских винтовок, докладывал, что стрельба патронами производства Франции, несмотря на их недостатки, более предпочтительна, так как их начальная скорость существенно выше, чем у российских боеприпасов. Спустя месяц завод Жевело так и не смог устранить причины продольного разрыва гильз. По распоряжению генерал-фельдцейхмейстера русской приемной комиссии было предложено приобрети 50 тыс. патрон у другого производителя – Французского общества заготовления боевых припасов [12]. Приемка штыков для винтовок происходила следующим образом: на забракованный ствол устанавливали штык и кидали образец вниз с высоты 60 см [6]. Нужно отметить, что к середине 1894 г. комиссия была недовольна качеством данной продукции, обсуждался вопрос о том, что «завод не принимает никаких мер к замене штыковой стали и не принимает также мер к уничтожению появления трещин в штыках подаваемых в приемную комиссию, а равно могущих появиться и в России» [12]. В последствии данный недостаток был устранен путем улучшения качества стали для штыков. Немаловажным являлась приемка ящиков для укупорки винтовок. К ним комиссия предъявляла довольно высокие требования. Это было обусловлено необходимостью обеспечения сохранности оружия при его транспортировке в Россию. Такие же серьезные требования предъявлялись к ящикам для укупорки патронов. Русская комиссия не была удовлетворена качеством ящиков для боеприпасов, поставляемых фирмой Жевело, и разработала собственный вид ящиков, представленный иностранной компании для изготовления [12]. Работа русских приемщиков не обходилась без эксцессов. Так, в июне 1894 г. при транспортировке винтовок в Россию произошло крушение корабля, и 29 ящиков с оружием оказались под водой. Винтовки были признаны пригодными к ремонту, но «осмотрев ящики, комиссия нашла, что все стенки ящиков оказались настолько сильно пропитанными горько-соленой водой, что признано невозможными к допуску их для вторичного употребления для укупорки ружей, которые могу в них поржаветь. Комиссия постановила заказать вместо них новые ящики, а подмокшие ящики продать с аукционного торга, предварительно поставив на них браковочное клеймо, так чтобы предупредить возможность употребления дерева этих ящиков для приготовления новых для укупорки ружей» [5]. Главным элементов приемки стрелкового оружия является практическое испытание стрельбой. Во время стрельб, производимых в Шательро, возникало множество вопросов организационного плана. Например, в январе 1895 г. представители ГАУ при французском арсенале сошлись во мнении, что «ни контракт, ни временная инструкция для приема 3-линейных винтовок не дает указаний относительно того, каким способом следует производить пристрелку ружей: с плеча или со станка». Согласно правилам французских оружейных заводов, пристрелку было необходимо производить со станка для устранения индивидуальных погрешностей человека-стрелка. Русская приемная комиссия признала тип станков, имеющихся на заводе, неудовлетворительным для пристрелки винтовок Мосина. В результате Шательро разработал два абсолютно новых вида пристрелочных станков, которые стали использоваться для практических испытаний русских винтовок [12]. В самом начале 1894 г. приемная комиссия подняла вопрос перед начальством о сбыте укупорки из-под стрелянных патронов, предварительно «смяв их настолько, чтобы не было возможности восстановить их прежнюю форму» [5]. К середине этого же года при заводе накопилась масса имущества, а именно: деревянные ящики для патронов, гильзы отечественного и французского производства, цинковые коробки и прочее. Получив разрешение от ГАУ, комиссия обеспечила сбыт данного выходного материала на французских торговых площадках [5]. В целом по итогам 1894–1895 гг. завод Шательро успешно справился с выполнением заказа на изготовление русских винтовок. Всего было произведено 503539 единиц стрелкового оружия. Следует отметить, что европейский арсенал взялся за работу над русскими заказом в условиях безработицы, так как перевооружение собственной армии винтовками Лебеля было завершено, а новых заказов от французских властей не намечалось. Согласно французским исследованиям, для производства винтовок Мосина дирекция французского арсенала даже увеличила количество работающего персонала с 2 до 6 тыс. человек [13]. В начале 1895 г. президент Третьей республики Ж. Казимир-Перье обратился к российскому военному министру «с вопросом довольно ли ваше Военное министерство заказанными в Шательро и частью уже доставленных оттуда ружьями и намерено ли оно продолжить делать заказы во Франции, или же располагает теперь всеми нужными средствами для производства необходимого количества ружей нового образца в России?». Глава Франции хотел бы знать об этом ввиду «значительного числа рабочих, которые заняты изготовлением ваших ружей и могли бы остаться без работы со дня на день». На это генерал от инфантерии П.С. Ванновский сообщал, что дальнейшее производство винтовок планируется на отечественных заводах [14]. В середине 1895 г. стало понятно, что российские власти окончательно решили продолжить изготовление винтовок у себя в стране. До своего убытия в Россию, русская приемная комиссия позаботилась об уничтожении лекал и инструментов, чертежей и калек, а также бракованной продукции [13]. Военное министерство России понимало необходимость держать секрет производства 3-линейной винтовки в тайне. На этом сотрудничество России и Франции в оружейной сфере не прекратились. Как указывает военный историк Ю.Н. Лещенко, налаживание производства винтовок Мосина на ведущих отечественных оборонных предприятиях, в том числе и на Тульском оружейном заводе, происходили под непосредственным руководством французских специалистов с арсенала Шательро [15]. К 1903 г. перевооружение русской армии винтовками системы Мосина была завершено. К этому времени на Тульском оружейном заводе было изготовлено 1777805 боевых и 28875 учебных винтовок, на Сестрорецком — 428327 боевых и 5649 учебных и на Ижевском заводе — 1142969 боевых и 17419 учебных винтовок Мосина [16]. В результате отечественная промышленность за 10 лет дала 3 401 044 винтовок и завод Шательро — 503 589 боевых винтовок, что составило в сумме 3 904 633. Таким образом, французский арсенал выполнил 13% от общего числа винтовок Мосина, что явилось весомым вкладом в вопрос перевооружения русской армии. В знак благодарности и признания заслуг французского завода, Николай II в ходе своего визита во Францию в 1896 г. принял решение о даровании городу Шательро колокола, изго-товленного в России. Колокол был доставлен в Шательро в 1897 году, 15 мая того же года был торжественно освящен и получил имя Alexandre Nikolas, хотя чаще всего французы называют его «русский колокол» — «cloches russes» (рис. 4). «Клошь русс» был изготовлен в Санкт-Петербур-ге на знаменитом в то время колокольном заводе купца В.М. Орлова. С тех пор удары «клошь русс» отмечали важные события в истории Шательро.

Рис. 4. Торжественное вручение российского колокола городу Шательро (1897 г.)

Так, 5 октября 1919 г. он победно звонил в честь вернувшихся с фронта Великой войны солдат 32-го пехотного полка французской армии, сформированного из местных уроженцев, а в 1944 г. — приветствовал французских и английских солдат, освободивших город от немецкой оккупации [17]. Звонит он и сейчас — и в торжественные дни, и во время обычной службы. Таким образом, в результате изучения особенностей изготовления и военной приемки 3-линейных винтовок Мосина на французском заводе Шательро в 1894–1895 гг. можно сделать следующие выводы: 1. Состояние отечественной военной промышленности не позволяло обеспечить перевооружение русской армии в кратчайшие сроки. Это обусловило размещение первичного заказа винтовок на ведущем европейском предприятии по производству стрелкового оружия — заводе Шательро. 2. Технология изготовления русской винтовки явилась новинкой для французских промышленников. Исполнение русского заказа встретило ряд затруднений производственного плана, тем не менее заказ был успешно выполнен, принят и доставлен в Россию. 3. Русские военные специалисты в составе приемной комиссии выполнили поставленные перед ними задачи. Они не только осуществили приемку продукции, но и внесли значительный вклад в доработку конструкции винтовки Мосина, выявили особенности в ее освоении и постановки на серийное производство. 4. Военный заказ на 3-линейные винтовки явился значительным событием для французской военной индустрии. Благодаря ему завод Шательро получил новое дыхание и, как следствие, рабочие места. Труд французских оружейников был по достоинству оценен русскими властями, о чем свидетельствует дарственный колокол, находящийся в Шательро по сей день.

Литература

1. Фёдоров В.Г. Эволюция стрелкового оружия. Ч. I. Развитие ручного огнестрельного оружия от заряжения с дула и кремневого замка до магазинных винтовок. — М.: Воениздат, 1938. 199 с.
2. Мавродин В.В., Мавродин Вал.В. Из истории отечественного оружия. Русская винтовка. — Л.: Издательство Ленинградского университета. 1984. 169 с.
3. Ашурков В.Н. С.И. Мосин — создатель русской винтовки (1849–1902). — М.: Воениздат, 1951. 79 с.
4. Челноков C. Мосин vs Nagant часть III // Мастер ружья. № 125. 2007 г
5. Российский государственный военной исторический архив (далее — РГВИА), Ф. 510, Оп. 1, Д. 1.
6. Временная инструкция для приема 3-линейных пехотных, драгунских и казачьих винтовок образца 1891 г. — СПб.: Военная типография. 1894. 40 с.
7. Эффективность и надежность стрелково-пушечного вооружения: Учеб. пособие / А.Г. Шипунов, В.П. Грязев, С.М. Березин, А.И. Емец, А.В. Игнатов, В.Ф. Матасов. — Тула: Тул. гос. ун-т. 2002. 124 с.
8. Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.) в 4 т. Том II. — М.: Воениздат МВС СССР. 1949. 344 с
9. Кириллов В.M. Основания устройства и проектирования стрелкового оружия. — Пенза: Издательство ПВАИУ. 1963. 340 с.
10. Челноков C. Мосин vs Nagant часть I // Мастер ружья. № 123. 2007 г
11. Клишин А., Яровенко Ю. Стремление к скорострельности // Мир увлечений. Охота & Оружие. № 5 (37). 2009 г.
12. РГВИА, Ф. 510, Оп. 1, Д. 2.
13.  Lombard C. La manufacture nationale d’armes de Chatellerault (1819–1968). Poitiers: Brissaud. 1987. 398 p.
14. РГВИА, Ф. 504, Оп. 7, Д. 281.
15. Лещенко Ю.Н. Организация вооружения русской армии стрелковым оружием (конец XIX — начало XX вв.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Москва. ИВИ МО РФ. 2009. 279 л.
16. РГВИА, Ф. 504, Оп. 7, Д. 1224.
17. Чекалин А. «Царь-колокол» для Франции// Великая война. 1914–1918 гг. // Столетие. 06.10.2014 г. Режим доступа: http://www.stoletie. ru/voyna_1914/car-kolokol_dla_francii_383.htm (дата обращения 28.04.2016 г.)

Галлерея клейм завода Шательро на трехлинейной винтовке 1893 г.

(фото Сергея Еремеева)

РУССКО-ФРАНЦУЗСКОЕ ВОЕННО-ТЕХНИЧЕСКОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА НА ПРИМЕРЕ АРСЕНАЛА ШАТЕЛЬРО

И. А. Сергиевский

Наиболее масштабное и плодотворное взаимодействие между Францией и Россией в указанной сфере проявилось во второй половине XIX в., особенно после заключения франко-русского союза в 1891 г., который являлся предшественником Антанты. В настоящей публикации рассмотрены ключевые моменты военно-технического сотрудничества двух стран во второй половине XIX в. на примере французского арсенала Шательро (Manufacture d’armes de Châtellerault). Статья подготовлена на основе ранее не опубликованных архивных данных из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Государственного архива Тульской области (ГАТО), Центрального государственного архива Удмуртской Республики (ЦГА УР), Архива Златоустовского городского округа (Архив ЗГО), Архива Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАИВиВС), а также других источников и литературы. Передовое французское вооружение с давних пор вызывало интерес у представителей русской военно-технической мысли, особенно постановка его производства на одном из ведущих французских военных предприятий — арсенале в Шательро. Город Шательро с XIV в. являлся одним из главных оружейных центров Франции. В 1819 г. королевским указом в нём был основан специальный государственный арсенал (т. е. оружейный завод). Его изначальная специализация заключалась в производстве холодного оружия, а ближе к середине XIX в. и стрелкового вооружения. Это было связано с переходом стран Западной Европы с ударно-кремнёвого замка стрелкового оружия на его капсюльный (ударный) аналог. В этой важной военно-технической области Российская империя являлась догоняющей стороной, что прежде всего было связано с дороговизной перестройки ее оружейной промышленности под новый тип замка. В 1845 г. на вооружение русской армии было принято новое капсюльное гладкоствольное пехотное ружье. Одновременно с этим началась переделка ранее изготовленных ударно-кремнёвых ружей в капсюльные. Данные события повлекли существенные изменения отечественного оружейного производства. В 1847 г. Тульский оружейный завод с инспекцией посетили командир 6-й артиллерийской дивизии генерал-лейтенант Н. О. Сухозанет (со стороны войск) и член Комитета об улучшении штуцеров и ружей полковник Б. Г. Глинка. В своем рапорте руководству Военного министерства они указывали на «весьма значительный брак в ущерб от часто неизбежных неважных отступлений оружейников при ручной отделке» и ходатайствовали «о необходимости введения механических приспособлений» для успешного изготовления новых ружей с капсюльным замком. Члены инспекции предлагали осуществить закупку станков, необходимых для отечественного оружейного производства, на французском арсенале Шательро. Также проверяющие сходились во мнении о необходимости организации стажировки офицеров артиллерийского ведомства заграницей «для приобретени сведений об усовершенствованиях там выделки оружия, весьма полезных и даже необходимых»[1] . В октябре 1847 г. инициатива Н. О. Сухозанета и Б. Г. Глинки получила продолжение, и на заседании Военного Совета Российской империи было принято решение «согласно мнению артиллерийского отделения Военно-учёного комитета, приобрести от французского фабриканта Мальбека, чрез посредство генерального консула в Париже, шесть искусственных точил, употребляющихся в Шательро, по 60 франков за каждый, и потом подвергнуть их испытанию на наших оружейных заводах»[2] . Реализация данного мероприятия была возложена на главу русской миссии в Париже Н. Д. Киселёва. В конце 1847 г. он докладывал в российскую столицу, что закупку указанного имущества придется отложить на более поздний срок, так как «одно из искусственных точил, употребляющихся в Шательро, лопнуло, о чем производится исследование и придумываются средства к отвращению подобного происшествия»[3] . Французская революция 1848 г. помешала России осуществить покупку точил с завода Шательро. Николай I негативно воспринял французские события «Весны народов», дипломатические отношения были нарушены: французский посол покинул Петербург, посол же России Н. Д. Киселёв остался в Париже как частное лицо. Военный совет принял решение об отмене заказа точил во Франции. Несмотря на явное охлаждение отношений между двумя странами в связи с приходом императора Наполеона III к власти во Франции, а также спором по «Восточному вопросу», вылившемуся в Крымскую войну (1853—1856), интерес к французскому вооружению со стороны России не спадал. Так, в самый разгар войны в июле 1855 г. под Севастополем русскими войсками был захвачен образец французской винтовки Тувенена, «коим были вооружены все унтер-офицеры в полках зуавов». Данный экземпляр был передан в образцовую мастерскую Тульского оружейного завода и подвергнут детальному изучению[4] . Сразу после окончания войны российские военные агенты прибыли во Францию с целью «изучения устройства оружейных фабрик, их производства, вооружения войск ручным огнестрельным оружием и обучения солдат стрельбе». Ими посещались заводы в Сент-Этьене, Мютцихе, Tюлле, Шательро, а также Венсенская стрелковая школа, где русские офицеры не только знакомились с производством, но и проходили двухмесячную стажировку[5] . Специалисты из России сходились во мнении, что именно французская модель организации артиллерийского и оружейного производства будет наиболее востребована при реформировании русской военной промышленности после неудачной Крымской войны[6] . Как показывают дальнейшие исследования, принципы организации производства и военной приёмки продукции на российских оборонных заводах в своей основе опирались на опыт французских предприятий и одновременно учитывали российскую специфику организации производства[7] . Изучалось не только огнестрельное, но и холодное оружие, производимое на предприятиях Франции. В конце 1857 г. в соответствии с распоряжением императора Александра II штаб генерал-фельдцейхмейстера закупил по два экземпляра «кирас, палашей, сабель кавалерийских и драгунских, тесаков и пик, выделанных из литой стали на французском оружейном заводе в Шательро, […] для сравнения оных с оружием, изготовляемым на наших заводах». Образцы французского холодного оружия были переданы Департаменту горных и соляных дел Министерства финансов, а он в свою очередь направил их на Златоустовскую оружейную фабрику, «дабы сделать сравнительное испытание опытом с оружием, изготовленным на фабрике из литой стали полковника Обухова»[8] . Лишь весной 1858 г. образцы французского холодного оружия, изготовленного на заводе Шательро, были доставлены в Златоуст. Такая задержка была вызвана ожиданием начала речной навигации, после чего оружие было доставлено на Урал «вместе с транспортом медикаментов». В мае 1858 г. оружейные мастера Златоуста приступили к сравнительным испытаниям продукций двух стран[9] . Опытные испытания включали в себя как установленную, так и усиленную пробы. К первой относились: стандартный прогиб, «удар с силой о бок деревянного конуса», «рубка сухого твёрдого дерева тремя ударами». Усиленная проба состояла из «прогиба на австрийском станке и рубки железной полосы толщиной в 2 линии» (0,5 см). Испытание же кирас заключалось в «выстрелах из солдатских ружей на расстоянии 20 сажен» (42 м). Вместе с тем решено было уменьшить расстояние до 10 саженей (21 м), так как кирасы отечественного производства легко выдерживали стандартную пробу, следовательно, преодолима она была и для французских образцов[10] По результатам испытаний было выявлено, что холодное оружие как Шательро, так и Златоуста выдерживает все установленные и усиленные пробы с незначительными отклонениями и по своим качествам не уступает друг другу. Во многом это было достигнуто за счет внедрения в отечественное производство нового способа выделки высококачественной литой стали, который был предложен известным металлургом и управляющим Златоустовской фабрикой П. М. Обуховым[11]. В свою очередь и Франция проявляла интерес к военно-техническому сотрудничеству с Россией и рассматривала её в качестве потенциального рынка сбыта своей военной продукции. Так, в 1859 г. фабрика Шательро в лице своего представителя Ентховена предлагала свои услуги русскому правительству в качестве «поставщика пистолетов для офицеров 1-й Армии». Стоит отметить, что данное предложение серьёзно рассматривалось российским военным ведомством, однако должной поддержки в последующем не нашло[12]. Как видно, история взаимодействия Военного министерства России с французским арсеналом Шательро имела глубокие корни, поэтому очередное обращение к предприятию Третьей республики было вполне закономерно. Как известно, в упорной конкурентной борьбе, развернувшейся в 1890—1891 гг. между бельгийцем Л. Наганом и русским изобретателем С. И. Мосиным, право постановки на вооружение русской армии было отдано образцу стрелкового оружия российского конструктора. В апреле 1891 г. винтовка Мосина была принята на вооружение в России[13]. Текущая на тот момент политическая ситуация способствовала принятию на совещании, прошедшем под главенством военного министра П. С. Ванновского, решения о размещении заказа на изготовление чуть более 500 тыс. экземпляров данной винтовки во Франции[14]. Разумеется, из российских военных специалистов никто не сомневался, что основное бремя по переоснащению русской армии должно лечь на плечи российских заводов. Тем не менее, в рамках освоения нового производства изготовление винтовок на иностранном предприятии представляло большой промышленный интерес. В докладной записке от 23 августа 1890 г., то есть еще до принятия на вооружение винтовки образца 1891 г., П. С. Ванновский рапортовал императору Александру III, что «при настоящем курсе нашего рубля винтовки эти обойдутся не дороже, чем если бы они были изготовлены на наших оружейных заводах, и что самый проект контракта гарантирует наши интересы»[15]. У этого решения имелась и политическая подоплека, так как в 1891 г. был заключен франко-русский военный союз, и заказ новейшей русской винтовки во Франции стал его зримым воплощением. На данное обстоятельство в своих мемуарах указывал помощник начальника Главного артиллерийского управления (ГАУ) генерал-лейтенант П. А. Крыжановский, принимавший непосредственное участие в работе комиссии по перевооружению русской армии на винтовку образца 1891 г.[16] Вместе с тем, французская сторона в лице тогдашнего министра иностранных дел А. Рибо гарантировала приоритетный порядок выполнения русского заказа в Шательро[17]. Контракт на изготовление 3-линейных винтовок на заводе Шательро был подписан 19 декабря 1891 г. между французским подрядчиком А. Трейлем и русскими представителями генерал-лейтенантом Н. И. Чагиным (член Артиллерийского комитета ГАУ) и бароном Л. А. Фредериксом (русский военный агент во Франции). Согласно нему, подрядчик брал на себя обязательство в течение 37 месяцев изготовить 500 тыс. русских винтовок по цене 59 франков за штуку (25 р.)[18]. Помимо Шательро, выполнением заказа по изготовлению винтовок Мосина занимались и иные французские фирмы. Так, изготовление патронов для пристрелки было поручено фирме Жевело, ящиков и укупорки для ружей — конторе Ле Маршан, инструментов и принадлежностей — заводу Бруно-Гофмарк. Поставкой готовой продукции занималось французское морское агентство Додиарди с завода Шательро по железной дороге до порта Дюнкирхен и далее морским путем до Ревеля. Как сообщал барон Л. А. Фредерикс, «агентство это прежде зарекомендовало себя с весьма хорошей стороны»[19]. Приёмка изготовленных в Шательро винтовок вменялась в обязанности членам специально созданной комиссии, помощь в работе которым было поручено оказывать русскому военному агенту во Франции. Её членами стали опытные специалисты оружейного дела: полковник Н. А. Сокерин (председатель), капитан И. А. Савостьянов, штабс-капитаны князь А. Г. Гагарин, В. И. Гибер фон Грейфендельс и А. И. Холодовский[20]. Согласно условиям контракта, «русские артиллерийские офицеры допускались на завод в течение исполнения заказа. Эти офицеры могли присутствовать при приёме и испытании всех материалов, испытании ружей стрельбою и при поверке готовых ружей, не вмешиваясь, однако в техническую и административную часть производства»[21]. Примечательно, что это был один из первых случаев, когда русским военным приёмщикам пришлось осуществлять свою деятельность за рубежом. Важно отметить, что русской приёмной комиссии ставились задачи не только по приёмке изготовляемой продукции, но и по закупке необходимого иностранного оборудования для отечественных оружейных заводов. Например, прибывший весной 1892 г. во Францию полковник Н. А. Сокерин сразу же запросил у директора Сент-Этьенского оружейного завода полковника Персена рассмотреть возможность по приобретению стволонарезных станков для русских оружейных заводов. Французы положительно ответили на русскую просьбу, предложив купить 50 станков по цене 2 тыс. франков (850 р.) за каждую единицу. К середине лета 1893 г. станки «с описанием укупорки, фотографиями, чертежами и ведомостями» были подготовлены для отправки в Россию, и после внесения необходимого платежа началась их транспортировка до Тулы и Ижевска[22]. Функционировавшая в Шательро в 1892—1895 гг. российская приёмная комиссия принимала за рабочую смену от 0,5 до 1,5 тысяч винтовок. В её компетенцию также входила приёмка изготовлявшихся во Франции патронов и укупорки. Стоит отметить, что уже на начальном этапе производства винтовок процент выявляемого брака укладывался в допустимые 1—4 %23. Приняв в 1892—1895 гг. более 500 тысяч произведённых во Франции трёхлинеек, российская сторона, уничтожив техническую документацию, лекала и оснастку, перенесла их дальнейшее производство на отечественные предприятия. Исполнение российского заказа помогло предприятию Шательро пережить кризис и даже увеличить число работающих на нём лиц с 2 до 6 тыс. человек[24]. Российский император Николай II в знак признательности французским оружейникам подарил г. Шательро изготовленный в Санкт-Петербурге колокол, который после освящения получил наименование «Alexandre Nikolas» (второе его название — «русский колокол»). Известно, что в 1919 г. он звонил в честь вернувшихся с фронта чинов 32-го пехотного полка французской армии, а в 1944 г. в честь освобождения города от фашистской оккупации[25]. В июне 1895 г. в Ораниенбауме на полигоне Офицерской стрелковой школы Артиллерийский комитет ГАУ организовал испытания изготовленных к тому времени винтовок Мосина. От каждого русского завода (Сестрорецкого, Тульского, Ижевского) и французского арсенала Шательро было взято по 10 единиц оружия. При «осмотре винтовок до стрельбы было замечено, что в большинстве винтовок завода Шательро и в некоторых винтовках заводов Сестрорецкого и императорского Тульского наблюдается тугое спускание патронов из обойм в магазин». Далее была проведена пристрелка, оценка живучести деталей и их взаимозаменяемость. В ходе испытаний вопросов к кучности боя не возникло, в то же время винтовки Ижевского и Сестрорецкого оружейных заводов показали больший износ деталей после отстрелки 100 патронов на каждую. Касательно взаимозаменяемости изделий, некоторые проблемы возникли только у винтовок французского производства, а именно: в них «вовсе нельзя было вставить отсечку-отражатель от винтовки Сестрорецкого завода», а от образцов прочих заводов — «лишь с большим усилием». И все же по итогам испытаний Артиллерийский комитет ГАУ «признал, что все винтовки вполне пригодны для боевого вооружения войск»[26]. В рассматриваемый период русско-французское военно-техническое сотрудничество не ограничивалось только лишь военной приёмкой производимых винтовок Мосина на французском заводе Шательро. В конце 1892 г. русскими оружейными заводами был поднят вопрос «о выписке опытного французского мастера для установки работ и приготовления инструмента к присланным стволонарезательным станкам, приобретённым от французских оружейных заводов, ввиду того, что стволы, нарезанные на этих станках, не удовлетворяют условиям приёма, и шпалера не нарезают удовлетворительно стволов». Исполнительная комиссия по перевооружению армии согласилась с доводами оружейников, и по просьбе России в начале 1893 г. французский завод в Сент-Этьене направил в Тулу и Ижевск своего мастера — Ж. Коллашо «для установки работ французских стволонарезных станков». Этот специалист проработал по контракту на российских оружейных заводах в течение четырёх месяцев, получив за свою работу 3,2 тыс. франков (1,36 тыс. р.)[27]. На аналогичные факты сотрудничества указывает и военный историк Ю. Н. Лещенко. По его данным налаживание производства винтовок Мосина на ведущих российских оборонных предприятиях, в том числе и на Тульском оружейном заводе, также происходило под непосредственным руководством французских специалистов с арсенала Шательро[28] . К 1903 г. в сумме было изготовлено 3 904 633 трёхлинейки[29], из которых: 28 875 учебных и 1 777 805 боевых винтовок было произведено на Тульском оружейном заводе, 5649 учебных и 428 327 боевых винтовок — на Сестрорецком оружейном заводе, 17 419 учебных и 1 142 969 боевых винтовок — на Ижевском оружейном заводе, 503 589 боевых винтовок (около 13 %) — на французском арсенале Шательро[30] . Таким образом, в результате изучения особенностей взаимодействия между русским Военным министерством и французским арсеналом Шательро во второй половине XIX в. можно сделать следующие выводы:

1. Передовое французское вооружение с давних пор вызывало интерес у представителей русской военно­технической мысли. В то же время и Россия интересовала ведущие оборонные предприятия Франции в качестве рынка сбыта своей продукции. Военно­технические контакты между странами активизировались сразу после окончания Крымской войны 1853—1856 гг.

2. Военно­политическая обстановка и состояние военной промышленности России стали причинами размещения заказа на изготовление части требуемых для русской армии винтовок Мосина на французском арсенале Шательро в 1892—1895 гг.

3. Закупка зарубежных производственных станков, изучение иностранных образцов оружия, изготовление русских военных заказов на заграничном предприятии, а также командировки иностранных специалистов на российские оружейные заводы способствовали активному обмену научно­техническим и производственно­технологическим опытом между Россией и Францией. Этот фактор положительным образом влиял на укрепление обороноспособности российского государства.

1 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 19374. Л. 1—3, 49—49 об.; ГАТО. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1341. Л. 1—3, 5—6. 2 ЦГА УР. Ф. 4. Оп. 1. Д. 664. Л. 1. 237 Русско-французское военно-техническое сотрудничество во второй половине XIX в. 3 Там же. Л. 2—3. 4 ГАТО. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1565. Л. 1а. 5 Архив ВИМАИВиВС. Ф. 5. Оп. 5. Д. 553. Л. 2—5 об.; ГАРФ. Ф. 973. Оп. 1. Д. 253. Л. 1—3; Чебышев В. Л. Оружейные заводы во Франции // Оружейный сборник. 1861. № 2. Отд. II. С. 1—36. 6 Аничков В. М. Военное хозяйство: сравнительное исследование положительных законодательств России, Франции, Пруссии, Австрии, Сардинии, Бельгии и Баварии. СПб.: типография Н. Деноткина, 1860. С. 307—311. 7 Ашурков В. Н. Русские оружейные заводы во второй половине XIX века. Очерки по истории государственной военной промышленности эпохи домонополистического капитализма. Ч. I. Ликвидация военно-крепостнического режима на оружейных заводах: дисс. … докт. ист. наук: 07.00.10 / Ашурков Вадим Николаевич. Тула, 1962. С. 102, 200; Сергиевский И. А. «Было бы полезным назначить для приёма оружия особых штаб-офицеров…». Формирование органов военной приёмки на российских оружейных заводах в середине XIX века // Военно-исторический журнал. 2018. № 6 (698). С. 36—41. 8 Архив Златоустовского городского округа. Ф. И-24. Оп. 1. Д. 1745. Л. 1—2. 9 Там же. Л. 5—6. 10 Там же. Л. 7—10. 11 Там же. Л. 11—12; Кавадеров А. Павел Матвеевич Обухов // Русская старина. 1905. Т. CXXIII. С. 41—88. 12 Архив ВИМАИВиВС. Ф. 6. Оп. 5/9. Д. 464. Л. 4—4 об. 13 Чумак Р. Н. 3-лн винтовка Мосина. История разработки и принятия на вооружение русской армии. СПб.: Атлант, 2017. С. 188—223. 14 Мавродин В. В., Мавродин Вал. В. Из истории отечественного оружия. Русская винтовка. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 151—152. 15 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 48351. Л. 44. 16 Крыжановский П. А. Воспоминания о П. С. Ванновском // Исторический вестник. 1910. Т. CXX. С. 465—501. 17 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 48351. Л. 41 об. 18 Ашурков В. Н. Русские оружейные заводы во второй половине XIX века. Ч. II. Л. 404. 19 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 48351. Л. 106, 163, 234, 285; ЦГА УР. Ф. 4. Оп. 1. Д. 3016. Л. 394. 20 Ашурков В. Н. С. И. Мосин — создатель русской винтовки (1849—1902). М.: Воениздат, 1951. С. 55—56; Челноков C. Мосин vs Nagant. Ч. III // Мастер ружье. 2007. № 125. 21 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 48351. Л. 16. 22 ЦГА УР. Ф. 4. Оп. 1. Д. 2948. Л. 1—4 об. 23 См. подробнее: Сергиевский И. А. Особенности производства и военной приёмки 3-линейной винтовки Мосина образца 1891 г. на французском заводе Шательро в 1894—1895 гг. // (99). С. 131—137. 24 Lombard C. La manufacture nationale d’armes de Chatellerault (1819—1968). Poitiers: Brissaud, 1987. P. 120; РГВИА. Ф. 504. Оп. 7. Д. 281. Л. 1—4. 25 Чекалин А. «Царь-колокол» для Франции // Великая война. 1914—1918 гг. // Столетие. 06.10.2014 г. Режим доступа: http://www.stoletie.ru/voyna_1914/carkolokol_dla_francii_383.htm (дата обращения 28.09.2019 г.); Россия и Франция: 238 Сергиевский И. А. союз интересов и союз сердец, 1891—1897 = La russe et la france : L’union des intérêts et l’union des cœurs, 1981—1897: рус.-фр. союз в дипломат. док., фот., рис., карикатурах, стихах, тостах и меню / И. С. Рыбаченок; Гос. арх. Рос. Федерации, Гос. ист. музей. М.: РОССПЭН, 2004. С. 156. 26 ГАТО. Ф. 2245. Оп. 1. Д. 99. Л. 105—113; ЦГА УР. Ф. 4. Оп. 1. Д. 3016. Л. 486— 507. 27 Там же. Д. 2948. Л. 22—27 об. 28 Лещенко Ю. Н. Организация вооружения русской армии стрелковым оружием (конец XIX — начало XX в.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 / Лещенко Юрий Николаевич. М., 2009. С. 131. 29 Указанное в 2017 г. количество изготовленных в России и процент принятых в Шательро трехлинеек было менее точно, см. подробнее: Сергиевский И. А. Особенности производства и военной приемки 3-линейной винтовки Мосина образца 1891 г. на французском заводе Шательро в 1894—1895 гг.

Здесь собраны фотографии ветеранов 191 стрелковой дивизии разного периода времени.

Груповые фото ветеранов 191 сд с музея Копорской средней школы

Фотографии из музеев Новгорода

Сергей Челноков

Мосин vs Nagant

История русской винтовки

 История отечественного стрелкового оружия всегда оставалась темой достаточно закрытой. Недостаток информации и литературы вызывал рождение легенд, слухов, домыслов, да и просто откровенной лжи. Не избежла этой участи отечественная винтовка Мосина образца 91/30 года, хотя история её принятия на вооружение достаточно известна и неоднократно рассказывалась в печати.Особенно ей досталось в постсоветский период, когда разного рода «исследователи» считали своим долгом посильнее пнуть заслуженного ветерана и её конструктора ради высосанных из пальца сенсаций, тем более что в большинстве случаев живьём винтовку можно было увидеть за стеклом витрины музея, на картинке в книге или фотографии в журнале.В наше время, когда можно легко купить ММГ основных образцов стрелкового оружия России/СССР, а при наличии пятилетнего гладкоствольного стажа стать законным владельцем винтовки Мосина, достоверной информации прибавилось мало, да и она противоречива, ясности не добавляет. Многие моменты истории винтовки Мосина остались «за кадром». Например, какой патрон изготовил Роговцев, и был ли он автором трёхлинейного патрона; почему проиграла, а затем выиграла трёхлинейка у винтовки Нагана; откуда вдруг взялся «Моссин», когда было первое применение винтовки обр. 91, и т.д.Наверное, надо начать с новой «продвинутой» теории о неких изменениях (полных «сакрального смысла» и понятных только «посвящённым»), происшедших с настоящей фамилией Сергея Ивановича после его кончины. Или с других, более интригующих «достоверных данных» о том, что «уже при Советской власти», дескать, «кому-то понадобилось русифицировать» некоего иноземца Моссина (но почему-то с русским именем и отчеством) в русского Мосина, снести его надгробие с настоящими ФИО и так далее. Идея с двумя «с» упала на благодатную почву, и уже в околооружейной прессе замелькало «продвинутое» «Моссин».Самое смешное, что в дореволюционной прессе «С.И. Мосин» так и пишется – «С.И. Мосин», причём Сергей Иванович наверняка об этом догадывался – до нашего времени дошла масса прижизненных материалов с упоминанием фамилии создателя трёхлинейки. Действительно, существуют статьи 1880-х годов с упоминанием Моссина и официальный документ о вручении С.И. Моссину Большой Михайловской Премии. Это факт. Как и то, что во французском языке слово «Mosin» с одним «s» будет произноситься «Мозин», и только две буквы «ss» дадут искомое «Мосин». Кажется, не стоит удивляться, что во второй половине XIX века при очередном светском увлечении в России всем французским и при активном сотрудничестве между этими странами, ставшими в 1892 году к тому же военными союзниками, фамилии и слова писали и произносили,следуя моде или нормам делопроизводства.Пожалуй, стоило бы заняться поисками «сермяжной» правды в архивах, словарях и учебниках на предмет правил написания дворянских и обывательских фамилий в XIX веке. Однако в дореволюционной прессе и так мелькают Снессарев (кстати, коллега Мосина, член Комиссии), Моссолов, Гочкисс, тоже впоследствии «потерявшие» по одной букве в фамилиях, а Моссин и Мосин мирно соседствуют на одной странице «Оружейного Сборника». В тех же архивах можно найти фотографии «пропавшего» надгробия С.И. Мосина, выполненного по проекту архитектора Г.И. Прибыловского.История появления С.И.Мосина в Туле достаточно случайна. В 1874 году после долгих мытарств его престарелый отец нашёл приют в имении Арсентьевых, богатых помещиков Тульской губернии. Сергей Иванович, окончив Михайловскую Артиллерийскую Академию по 1-му разряду, принял решение искать место службы поближе к родителю. Его выбор остановился на Тульском Оружейном Заводе, где вскоре он был назначен начальником Инструментальной мастерской – важным подразделением завода. При непосредственном руководстве Мосина на ТОЗе была разработана технология заводского получения дамасской стали для стволов охотничьего оружия.Как конструктор С.И. Мосин впервые был отмечен на конкурсе 1878 года на лучший прибор для выверки прицела винтовки обр. 1870 года, в котором участвовал вместе со знаменитым конструктором и теоретиком стрелкового вооружения В.И.Чебышевым и А.В. Куном – будущим начальником ТОЗа. В 1881-82 годах Мосин являлся членом комиссий, назначенных для оценки механического оборудования Сестрорецкого и Ижевских оружейных заводов.К этому периоду относятся и первые работы С.И. Мосина по разработке магазинных систем для военного оружия. А в 1883 году Мосин вошёл в состав Особой Комиссии по выработке новых образцов стрелкового вооружения при только что организованной Офицерской Стрелковой школе в Ораниенбауме уже как известный конструктор, технолог и ведущий специалист в области стрелкового вооружения.

Продольно-скользящий затвор и коробка винтовки Бердана №2. Идеологическим преемником этой системы, прослужившей верой и правдой почти до конца первой Мировой войны, и стала система С.И.Мосина
Взяв за основу прикладный магазин австрийца Шульгофа, Мосин создаёт собственную схему прикладно-реечного магазина для винтовки обр. 1870 года (Бердана № 2). Не останавливаясь на достигнутом, Мосин проектирует новый затвор и ствольную коробку, т.е. новую винтовку под штатный 4,2 лин. патрон, которая и была признана Особой Комиссией «новым типом ружья и вполне достойной того, чтобы быть принятой на вооружение». Таким образом, ранние винтовки Мосина не являлись некими «проходными» образцами: модификация 1886 года была рекомендована к производству серией 1000 штук для широких войсковых испытаний.

Опытная винтовка с прикладным магазином капитана Мосина обр. 1885 г. под 4,2-линейный патрон. Ствольная коробка усилена перемычкой, отсутствие которой на винтовке обр. 1891 г. ставилось в вину конструкторской «недальновидности» Мосина.
Винтовки 1885 и 1888 годов (обр. 1888 года – уменьшенного калибра, под 3,15-лин. патрон Роговцева) не стали тем оружием, которым перевооружили армию – наступило время совершенно других систем и калибров, но на этих винтовках конструктором совместно с Комиссией были найдены решения и идеи, впоследствии нашедшие применение в русских трёхлинейных винтовках. В частности, по рекомендации Комиссии, С.И. Мосиным были увеличены зазоры между деталями затвора и между затвором и коробкой по результатам «мокрых тестов» на заржавление и испытаний на загрязнение. Следовательно, «разболтанность» затвора винтовки обр. 91 года не прихоть или недоработка конструктора, а именно решение проблемы надёжности при затруднённых условиях эксплуатации армейского оружия, что подтвердило время и последующие разработки отечественных конструкторов. Справедливости ради надо отметить, что увеличенные зазоры между коробкой и затвором были предложены ещё Х.Берданом для русской винтовки обр.1870 г.Эксплуатация и испытания 4,2-лин. винтовок Мосина выявили необходимость увеличения длины рукоятки затвора и изменения её места расположения – при работе затвором часто случались задержки, вызванные попаданием рукава гимнастёрки или шинели между стеблем затвора и коробкой. На винтовке обр.1885 г. несложно заметить усиливающую ствольную коробку перемычку, до которой, по словам «исследователей», смогли додуматься, и реализовать в своих винтовках все, кто угодно: Маннлихер, Наган, Маузер, но только не Мосин.Один из мифов как раз связан с тем же периодом: французы якобы предлагали Мосину купить у него патент на магазин и затвор его трёхлинейной винтовки. Предлагали, такой факт действительно был, документ с «бизнес-предложением», характеризующий Мосина как крайне бескорыстного человека, был найден после смерти Сергея Ивановича в его письменном столе. Но только предложение о покупке прав относится к 1885 году, ещё задолго до появления винтовки обр. 91 года. Фирма H.Ricter предлагала С.И. Мосину 600000 франков за использование в винтовке Гра его прикладно-реечного магазина.С начала 80-х годов 19 века стало очевидно, что необходим переход на уменьшенные калибры для армейского стрелкового оружия, что винтовки под патрон со свинцовой пулей и дымным порохом не могут выполнять задачи, диктуемые войной того времени. Малая настильность, точность и плотность огня. небольшой носимый боекомплект (в 1879 году б/к для винтовки Бердана в Русской армии составлял 75, позднее был доведен до 84-х патронов) ограничивали боевые возможности винтовок, стоящих на вооружении.Начинается очередной виток гонки вооружений, одновременно во многих странах идут разработки винтовок и патронов уменьшенных калибров: 7,5-9 мм. никто не хотел «остаться без стула, когда остановится музыка». Россия не была исключением, уже в марте 1885 года полковник Роговцев разрабатывает 3,15-линейный (8 мм) патрон на базе штатной «бердановской» гильзы с переобжатым до 8 мм дульцем для экспериментальных 3,15-линейных стволов, разработанных Оружейным отделом ГАУ и изготовленных в Инструментальной 2-ой мастерской Петербуржского патронного завода.

Экспериментальный 3,15-линейный (8 мм) патрон Роговцева на базе гильзы от винтовки Бердана №2
Патрон Роговцева снаряжался более мощным дымным порохом, с увеличенным содержанием селитры, и пулей в медной оболочке со свинцовым сердечником. Вес заряда пороха – 5 г, вес пули – 13,6 г. Между зарядом и пулей находилась картонная прокладка-пыж. Длина пули – 3 1/5 калибра (приблизительно 25,5 мм). Нач. скорость – 550м/с. Патроны выпускались серийно Петербуржским Патронным заводом (первые 4 партии по 1900 патронов с различными вариантами пуль – цельносвинцовой (95% свинец, 5% олово) и в медной оболочке с сердечниками разной твёрдости).Проведённые с патроном Роговцева опыты на стволах с разным шагом нарезов не выявили существенного превосходства перед штатным 4,2-линейным патроном, и в первую очередь из-за применения дымного экспериментального пороха с повышенным содержанием селитры, агрессивного по действию на металл стволов. Что, возможно, избавило Россию от «двойного перевооружения» (сначала переход на уменьшенные калибры с патронами на дымном порохе, затем – на патроны с нитропорохами), через которое прошли некоторые страны, такие как Австрия и Германия.

Слева – один из прототипов трёхлинейного патрона, калибр 8 мм, пуля в мельхиоровой оболочке. Справа – принятый на вооружение штатный патрон для винтовки обр. 1891 г.
С принятием в 1886 году во Франции «секретной» магазинной винтовки Лебеля под 8 мм патрон на бездымном порохе, стрелковое оружие выходит на новый качественный уровень – почти вдвое увеличенная дальность «прямого» выстрела и действенного винтовочного огня на дальних дистанциях, не оставляют шансов системам на дымном порохе. В 1889 году Россия закупает винтовки Лебеля для экспериментов, что позволяет в кратчайшие сроки создать собственный ствол уменьшенного калибра (8 мм) и прототип патрона с бездымным порохом на основе «лебелевской» гильзы (за основу был взят внутренний объём гильзы), а затем и серийные «трёхлинейные» патрон и ствол. В октябре 1889 года была образована «Комиссия для выработки образца малокалиберного ружья» под руководством генерал-лейтенанта Чагина, которая и занималась экспериментальными разработками.

Французская винтовка «Лебель» Mle1886 – «катализатор» всемирного перехода армий на бездымные пороха и оружие уменьшенного калибра
Отметим, что русские стволы были изготовлены из более прочных сталей Ижевских заводов. Это увеличило ресурс по сравнению с французскими моделями (в винтовке Лебеля износ патронника был заметен уже после 200 выстрелов). Стволы имели «правый» шаг нарезов, в отличие от «левого» «лебелевского». Правый шаг был выбран по причине традиционно правого расположения штыка на русских винтовках, который, в свою очередь, действовал на пулю как газовый компенсатор, смещая её влево действием пороховых газов относительно линии прицеливания. Этим устранялось влияние деривации. Избыточное смещение пули влево при стрельбе со штыком компенсировалось пристрелкой. «Левый» шаг нарезов дал бы ещё большее «левое» смещение пули. В винтовках Лебеля деривация компенсировалась смещением мушки влево на 0,2 точки («точка» – 1 десятая линии, линия – 1 десятая дюйма), что требовало дополнительных высокоточных операций при сборке винтовки.Выбор калибра в 3 линии был обусловлен исключительно возможностью максимально увеличить носимый боекомплект до 112 патронов, весящих, как и б/к винтовки Бердана, 84 патрона (108 трёхлинейных патронов весили как 100 к винтовке Лебеля). С той же целью – не уменьшать б/к за счёт излишнего веса патронных пачек (по типу винтовки Маннлихера: 1 фунт («русский» фунт – 409 г) «мёртвого» груза в виде пачек на каждые 100 патронов ) и отъёмных магазинов (система Ли – вес одного пустого магазина 85 г) – была выбрана система Нагана с патронной обоймой и срединным магазином.Весу оружия тогда уделялось повышенное внимание – разница в один фунт могла решить судьбу той или иной системы. Например, на вооружение русской армии в 1907 году был принят 3х-линейный карабин системы Н.Юрлова, предложенный им ещё в 1896 году, менее технологичный и более дорогой по сравнению с карабином разработки Сестрорецкого завода, но более лёгкий как раз на фунт. Трубчатые подствольные магазины были признаны небезопасными для армейского оружия.Таким образом, уже в 1890 году в России имелись ствол, патрон, и штык, созданный Сестрорецком оружейном заводе при участии Комиссии, а также основные тактико-технические характеристики для будущей винтовки уменьшенного калибра, выработанные трудами Комиссии и полковника Роговцева.Комиссии Чагина было дано «высочайшее» задание – «выждать», несмотря на массовое перевооружение европейских армий малокалиберными винтовками, и найти лучшую систему, сходную технологически и конструктивно со стоящей на вооружении винтовкой Бердана, как наиболее подходящую для валового производства на отечественных оружейных заводах, что позволяло бы начать выпуск новых винтовок с наименьшими финансовыми затратами на изменение технологии, станочного парка, инструмента и оборудования.Поскольку, единственная имевшаяся на тот момент малокалиберная винтовка Роговцева не выдерживала конкуренции с иностранными образцами, как и его патрон, гильза которого «не работала» с бездымным порохом, было принято решение искать подходящую магазинную систему за границей и параллельно разрабатывать в России однозарядную винтовку под существующий 3-линейный патрон и ствол. Такие винтовки и были разработаны в 1890 году: винтовка с коробкой Комиссии и затвором капитана Мосина и винтовка и с коробкой и затвором Мосина, ей и было отдано предпочтение (а также винтовка капитана Захарова, которому было поручено разработать затворную группу с вертикальным расположением боевых упоров).То есть, с Наганом или без него, в России была бы собственная винтовка в любом случае. Об этом почему-то «забывают» упомянуть. Заводы с самого начала опытов по перевооружению перестраивались на производство винтовки капитана Мосина.«Вследствие этого, 14-го июля 1890 г., Главная Распорядительная Комиссия постановила: впредь до испытания в войсках винтовок образца Комиссии, Кап. Мосина и Нагана, делать приспособления к изготовлению на казённых заводах однозарядных винтовок образца Комиссии, но с ложей, запирающим механизмом и замочною коробкой Капитана Мосина….…Из приведённых сведений видно, что к тому времени, когда решался вопрос о выборе системы винтовки для нашей армии, оружейные заводы должны быть подготовлены к изготовлению винтовки Кап. Мосина». Н.Юрлов, цикл статей «Обзор опытов, предшествующих перевооружению», Оружейный Сборник 1903 г. № 2.

Система Нагана проиграла, место под солнцем заслуженно досталось отечественной конструкции. В апреле 1891 года на ИТОЗе была сделана первая серийная пехотная винтовка после Высочайшего утверждения образца для перевооружения. В 1892 году войска получили слегка укороченную винтовку драгунского типа
Смета, необходимая на перевооружение русской армии винтовками уменьшенного калибра с учётом реорганизации оружейных, патронных и пороховых заводов для производства новой винтовки и бездымного пороха, а также строительство новых пороховых заводов, составила 156 500 000 рублей – гигантские по тем временам деньги. Александр III утвердил смету, рассчитанную на несколько лет, и поставил свою резолюцию: «Суммы ужасающие, но делать нечего, приступать надо!»Очевидец событий и член Комиссии Николай Юрлов в своей статье «Обзор опытов, предшествующих перевооружению» достаточно чётко даёт ответ, почему была выбрана винтовка Нагана как образец для подражания.Необходимо отметить – со времени основания Комиссии в конце 1883 по март 1889 года, ею были проведены испытания 96 различных систем винтовок и магазинов, а также образцов патронов и порохов, не считая десятков рассмотренных чертежей предложенного оружия на получение российских привилегий (всего более 150 конструкций и предложений).

 Из винтовок, прошедших войсковые испытания или принятых на вооружение за границей, Комиссию заинтересовали две «выставленных на продажу» системы – Нагана и Маузера. Винтовки Маннлихера и Лебеля уже были достаточно изучены в России – они прошли испытания в Комиссии, и конструкции их магазинов были признаны неподходящими для применения в русской винтовке. На конкурсе в Бельгии победила винтовка Маузера и была там принята на вооружение; винтовка Нагана была второй, опередив винтовку Маннлихера. При изучении чертежей винтовок и данных испытаний, доставленных военными агентами, в Комиссии был сделан вывод, «что ружьё Нагана не выдержало опытов в Бельгии по устройству ствола, системе его запирания и по устройству патрона…» Но не по магазину, который интересовал в первую очередь: в России уже и так имелась собственная винтовка пригодная для его установки.

 «Магазин в этом ружье, весьма схожий с магазином бельгийского ружья Маузера, представлял более совершенный тип по сравнению с испытывавшимися у нас ранее……а потому нет особенных поводов опасаться, чтобы малокалиберное ружьё с усовершенствованным магазином Нагана, со стволом и патроном, выработанным в нашей Комиссии, могло быть хуже ружья Маузера, принятого в Бельгии». Н.Юрлов, «Обзор опытов, предшествующих перевооружению», Оружейный Сборник 1902 г. № 4.

 Советские авторы по вполне объяснимым причинам давали слишком конъюнктурную оценку результатам конкурса – «безвестный и талантливый капитан Мосин против маститого и корыстного фабриканта Нагана», «царизм как тормоз русской оружейной мысли» и т.п.Современные «исследователи» пошли ещё дальше, пытаясь убедить в «стратегических» просчётах Военного Ведомства по итогам конкурса 1890-91 годов. Причём, строя предположения на изученной по картинкам матчасти винтовок, а также на вырванных из контекста дореволюционных источников фразам, они мягко говоря лукавят, представляя историю принятия на вооружение винтовки обр. 1891 года в несколько искажённом виде.

 Мы же, «вооружившись» первоисточниками и вполне реальными винтовками Нагана и Мосина, попытались сравнить их и разобраться с позиции современных пользователей в правильности выбора образца для перевооружения русской армии в 1891 году.

Однозарядная трёхлинейная винтовка Мосина обр. 1890 г. – вполне самостоятельный образец для перевооружения русской армии. Различия с принятой через год на вооружение «магазинкой» минимальны – практически осталось лишь добавить магазинную коробку…
Все три винтовки, представленные на испытания (одна Нагана и две капитана Мосина), имели общие детали – ствол, штык, прицельные приспособления, прибор ложи, саму ложу (сходного дизайна) и трёхлинейный патрон, который уже был принят на вооружение, хотя самих винтовок под него ещё не существовало. (Патрон был готов уже к началу 1890 года. Снаряжался пулей в мельхиоровой оболочке и закупленным за границей Виттеренским порохом. Несколько позднее, в том же году – отечественным порохом Охтенских заводов). То есть все конкурсные винтовки имели одинаковую баллистику и основные параметры, так как проектировались по общему техническому заданию, разработанному Особыми Комиссиями.

Затворы к мосинским винтовкам, параллельно проходившим войсковые испытания 1890-91 гг.. Вверху – к однозарядной винтовке, внизу – к впоследствии принятой на вооружение магазинной
30 декабря 1989 года царским указом наряду с Комиссией по перевооружению Чагина были вновь созданы Главная Распорядительная (председатель – военный министр Ванновский) и Исполнительная Комиссии (председатель – генерал-адъютант Софьяно) по образцу и подобию Комиссий, образованных в 1869 году для перевооружения русской армии винтовками Крынка. Положительный опыт быстрого и успешного перевооружения армии 6-лин. винтовками был вновь востребован. Комиссии сохранили прежнюю структуру и назначение: Главная Распорядительная, кроме общего руководства и контроля, отвечала за распределение финансов на весь период перевооружения, за контракты и закупки за границей (можно предположить, что и за военную разведку), делегирование и распределение своих полномочий. Исполнительная Комиссия контролировала техническую сторону перевооружения, включая НИОКР по винтовкам, порохам и патронам, а также переоснащение казённых оружейных, пороховых и патронных заводов. Общее «финансирование проекта» осуществляло Особое Совещание под председательством Действительного Тайного Советника Абазы.

Два винта в конструкции затвора Нагана сделали его нежизнеспособным…По сравнению с затвором третьего участника испытаний – трёхлинейной винтовки бельгийца Леона Нагана – мосинский затвор оставался более простым, прочным и технологичным
При конструктивной схожести винтовок Нагана и Мосина, между ними существовала и принципиальная разница. Ко времени принятия решения о выборе Наган представил на конкурс полностью доведённую, готовую к серийному выпуску винтовку, а магазинная винтовка капитана Мосина являла собой фактически прототип, который дорабатывали вплоть до самого принятия на вооружение. Причём доработка винтовок Мосина шла не только на основе заимствований решений Нагана, но и по собственной «программе», т.к. изначально винтовки строились с разной идеологией.

Участники войсковых испытаний 1890-91 гг. Сверху вниз: трёхлинейная винтовка Нагана, однозарядная и магазинная винтовки капитана Мосина
Если винтовка Мосина создавалась исключительно для войны и солдата от сохи, то винтовка Нагана разрабатывалась как образец для «принятия на вооружение», т.е. для продажи в русскую армию. И надо признать, что бизнесмен Леон Наган с этой задачей почти справился, его конкурсную винтовку можно приводить в качестве примера весьма удачного маркетингового решения: столько внимания и средств затрачено на качество отделки и производство винтовок. Наган, возможно, рассчитывал на беспроигрышный вариант, на то, что: большинство причастных к конкурсу людей – это технически грамотная военная интеллигенция, которая проголосует при прочих равных за его систему просто по причине более высокого уровня исполнения его винтовки. В итоге так и произошло – мнения членов войсковых комиссий, проводивших испытания, разделились, большинством голосов (14 против 10) была выбрана винтовка Нагана.

 Здесь также кроется один из мифов о «проигрыше винтовки Мосина». Войсковые Комиссии не имели нрава решать судьбу винтовок, в отличие от того же Оружейного Отдела или особых Комиссий, они лишь давали оценку систем по результатам войсковых испытаний, не касаясь технической стороны вопроса. Фактически данное голосование носило только ознакомительный характер для более высоких инстанций. По сути, на первом этапе конкурса винтовке Нагана проиграл один из первых вариантов винтовки Мосина, а из этого «исследователями» делались далеко идущие выводы о непригодности системы в целом для принятия на вооружение.

Магазинные винтовки Нагана и Мосина схожи как по дизайну, так и конструктивно. На фото даны конкурсная модель Нагана и серийная «драгунка» Мосина обр. 1891 г.
Действительно, чисто внешне винтовка Нагана производит весьма приятное впечатление. Такой же идеальный баланс, который не нарушает пристёгнутый штык, продуманный дизайн, хорошая прикладистость. Больше похожа на современную винтовку, чем на продукт дореволюционного оборонпрома. (Все винтовки, участвовавшие в нашем тесте, включая конкурсные Мосина и Нагана, имели классический «трёхлинеечный» спуск – мягкий с потягом, хотя в некоторых источниках встречаются данные о «дубовом» характере спуска конкурсных винтовок).Становится понятно, почему перед Комиссией, ГАУ, Военным Ведомством и «Главным Заказчиком» в лице Александра III стоял нелёгкий выбор между великолепно исполненными винтовками Нагана и сделанными наспех к конкурсу винтовками капитана Мосина. Более плотное общение с конкурсной винтовкой Нагана, полная разборка и сборка, имитация стрельбы с подачей учебных патронов, достаточно быстро сменило эйфорию от приобщения к истории, на недоумение – Наган явно переборщил как с доведением винтовки, так и с её конструкцией. Ещё раз хотелось бы подчеркнуть, что мы оценивали винтовки с современных позиций, имея достаточный опыт как стрельбы из трёхлинеек, так и зная основные «болячки» винтовки обр.91/30.По механике винтовка Нагана полная противоположность винтовке Мосина. Восхваляемая «исследователями» нагановская затворная группа сделана с настолько малыми допусками, что заставляет работать затвором при перезаряжании с максимально возможной скоростью, иначе его банально «прикусывает». Причём «наша» винтовка Нагана прошла полный цикл войсковых испытаний в 1890-91гг., т.е. из неё сделано более 10000 выстрелов.

Затворы Нагана и Мосина в собранном и разобранном виде. Очевидно, что нагановский затвор при внешней лёгкости и простоте заметно проигрывает затвору Мосина в надёжности и технологичности изготовления
Такие трюки, как открывание и закрывание затвора Мосина двумя пальцами, с затвором Нагана просто не получатся. И это в «тепличных» условиях, что было бы в условиях войны, остаётся только догадываться.Извлечение затвора аналогично винтовке обр.1891г. Разборка самого затвора Нагана никаких проблем не вызвала, достаточно было один раз прочесть описание винтовки. Всё решено просто, алгоритм разборки и сборки схож с затвором Мосина. Вместо соединительной планки Наган применил в конструкции два винта, один из которых препятствует отворачиванию боевой личинки, другой – курка. Для каждой разборки и сборки затвора винты необходимо выкручивать и закручивать. Решение спорное для военного оружия – затвор чистят практически каждый день, за пару лет службы в войсках «заботливые» солдатские руки и коррозия могут угробить стальной лом, а не то что потерять или свернуть два маленьких винтика. Способность к самоотворачиванию винтов и необъяснимо тугое открывание затвора Нагана было отнесено Комиссиями к недостаткам конструкции винтовки.

Затвор Нагана также претерпел изменения под влиянием конструкции Мосина и идей Комиссии – отдельная боевая личинка с двумя боевыми упорами и курок «русского» типа. Фирменное решение Нагана осталось в виде прилива на стебле затвора для взаимодействия с отсечкой
С одной стороны, затвор Нагана внешне легче и проще затвора Мосина, с другой – однозначно надёжность и технологичность затвора Мосина на порядок выше. Достаточно посмотреть на конструкцию предохранителя Нагана – крохотный прилив на стебле затвора, с которым взаимодействует рычаг предохранителя, блокируя затвор в запертом положении, совершенно не тянет на нечто совершенное, технологичное и ремонтопригодное. Кстати, при нашем общении с винтовкой Нагана произошёл малопонятный и неожиданный «глюк» – винтовка вдруг отказалась работать, затвор остался в закрытом положении. Понадобилось несколько минут, чтобы разобраться с неисправностью. Оказалось, рычаг предохранителя, случайно задетый рукой, включил предохранитель и полностью заблокировал затвор, при этом визуально оставался в выключенном положении. Предохранитель на затворе Мосина пусть и не самый лучший, но тем не менее прост и надёжен, как адмиралтейский якорь, и, что важно, его «поломка» по причине износа никак не сказывается на боевых качествах трёхлинейки.

Предохранитель винтовки Нагана (во включенном и выключенном положениях) и предохранитель Мосина (курок затвора в положении «предохранитель включён, затвор заблокирован»)
Про магазин Нагана трудно что-либо сказать, кроме того, что он сложнее магазина Мосина, выполнен на высоком уровне, как и вся винтовка в целом, исправно заряжается из обоймы и подаёт патроны с тупоконечной пулей. За несколько холостых циклов перезарядки сложно выявить какие-либо неисправности или особенности данного магазина.

Как известно, конструкция магазина Мосина основывалась на системе магазина Нагана, но фактически представляла собой самостоятельную систему… Так или иначе, оба образца одинаково удобно заряжаются из обоймы. Особых проблем в подаче патрона с тупоконечной пулей не наблюдалось
Отсечка Нагана выполнена полностью фрезерованной и ни в какое сравнение с отсечкой-отражателем Мосина не идёт. Если нас всегда убеждали, что отсечка-отражатель Мосина является «дорогим продуктом царских технологий», снимать которую при разборке возможно только под наблюдением унтер-офицера (а зачем тогда нужны унтера, сержанты и вообще младшие командиры), то, что говорить про отсечку Нагана, которую действительно снимать без присутствия оружейного мастера не стоит.

Разница в конструктивном исполнении отсечки патронов нагановской и мосинской систем видна невооружённым взглядом

Развитие мосинской идеи отсечки-отражателя – от однозарядной винтовки обр.1890 г. до серийной «пачечной» обр. 1891 г.

Нагановский вариант отсечки. По сути – трансформированная идея Мосина, но в своём стиле – прочно, массивно и дорого. Отражатель так и остался отдельной деталью
Разборка винтовки Нагана и снятие магазина аналогично винтовке Мосина. Магазин вмещает также четыре патрона при досланном в ствол пятом, т.е. по формуле:4+1. (При досыле патронов из обоймы в магазин, верхний патрон встаёт на линию досылания и при закрывании затвора «автоматически» попадает в патронник. Пять патронов магазин не вмещает. При караульной службе с трёхлинейной винтовкой/карабином, при необходимости несения службы без патрона в патроннике, один патрон вынимался из обоймы, в магазин заряжалось четыре патрона, и после надавливания пальцем на верхний патрон затвор закрывался. Патронник оставался пустым, пятый патрон и обойма хранились в подсумке).

Для нормальной подачи патронов не имеет значения, каким способом заряжать винтовки – из обоймы…

…или по одному
По итогам конкурсных войсковых испытаний сравнение магазинов винтовок Мосина и Нагана было не в пользу системы Нагана. Статистика не подвержена эмоциям: 217 задержек в действиях магазинов при стрельбе из винтовок Мосина – это втрое меньше, чем из винтовок Нагана (557). То есть, учитывая, что шёл поиск и разработка именно магазинной винтовки, система Нагана явно проиграла системе Мосина по конструкции магазина.

«Раздетая» винтовка Нагана. Если не считать, что лапа отдачи в два раза меньше, чем у винтовки обр.1891 г., то ложи Нагана и Мосина не трудно и перепутать…
«Принимая во внимание, что представленные капитаном Мосиным на опыты ружья и обоймы изготовлены были при условиях крайне неблагоприятных и вследствие того очень неточно, ружья же и обоймы Нагана, напротив того, оказались изготовленными изумительно точно, генерал-лейтенант Чебышев не нашёл возможным согласиться с заключением, что обе испытанные системы одинаково хороши. По его мнению, в виду изложенных обстоятельств, система капитана Мосина имела громадное преимущество» (Оружейный Сборник № 1 1903 г. Н.Юрлов, «Обзор опытов предшествующих перевооружению»). Достаточно простое и ясное объяснение причины выбора именно винтовки Мосина, а не Нагана.В нашем случае классическим примером унификации и продуманной конструкции трёхлинейной винтовки стала представленная на снимках драгунская винтовка 1894 года выпуска. Оказалось, что на ней магазин и затвор не «родные», а сделаны на Ижевских заводах во время Великой Отечественной войны, через 50 лет после выпуска самой винтовки. Кто и зачем сделал замену, история, к сожалению, умалчивает, но при этой замене винтовка осталась полностью работоспособной.Поднимая тему магазинов конкурсных винтовок, нельзя обойти вниманием русский трёхлинейный патрон – вечную тему для разного рода «исследований». О «недостатках» трёхлинейного патрона не писал только ленивый, причём в основном всё сводилось к эмоциям по поводу гильзы с закраиной, якобы устаревшей ещё до принятия на вооружение.Наивно было бы полагать, что в России не рассматривали в качестве альтернативы патроны без закраины, ещё в 1888 году Особой Комиссии была предложена винтовка Кеминга и к ней патрон «швейцарского» типа. Винтовка «не пошла» уже на уровне чертежей, а вот конструкция безфланцевых патронов была оценена положительно – «вследствие отсутствия закраины особенно выгодны для уютности магазина и его исправного действия». Но тем не менее Комиссия вынесла и другой вердикт – отсутствие закраины на шляпке должно было затруднить вынимание патронов из патронной сумки (Оружейный Сборник № 2, 1901 г.).То есть уже на уровне разработки тактико-технических характеристик будущей магазинной винтовки Комиссией учитывался войсковой опыт эксплуатации 4,2-линейной винтовки Бердана № 2, закладывалась возможность высокоскоростной однозарядной стрельбы и удобство заряжания трёхлинейной винтовки «по одному» при любых боевых, погодных и климатических условиях, где русскому солдату пришлось бы действовать как в условиях пустыни, так и по пояс в снегу, заряжая винтовку скрюченными на морозе пальцами.По скорострельности винтовки Мосина и Нагана были равными в условиях полигона – 25 выстрелов в минуту при однозарядной стрельбе и 45-47 – при обойменном заряжании. В любом случае, даже со сломанным или разбитым магазином, трёхлинейная винтовка оставалась полноценным боевым оружием, т.к. одинаково удобно заряжалась как из магазина, так и простым забрасыванием патрона в окно ствольной коробки с последующим его досыланием затвором в патронник. Горы солдатских трупов по причине отказа магазинов на трёхлинейках оставим на совести «исследователей».«Прямая» подача была отработана на однозарядных винтовках Комиссии и капитана Мосина, который предложил и реализовал более простой вариант решения для направления патрона на линию досылания из ствольной коробки в патронник: скос на обрезе казённой части ствола вместо варианта Комиссии – пружинной направляющей. (На винтовках выпуска времен Великой Отечественной войны пенёк делали прямым для упрощения производства, и винтовку приходилось заряжать «по одному» с вкладыванием патрона в магазин, т.к. при «прямой» подаче происходит утыкание патрона в обрез казённика).По окончании конкурса и подключения к обсуждению «тяжеловесов» в лице Инспектора оружейных и патронных заводов генерала Бестужева-Рюмина и Заслуженного ординарного профессора Михайловской Артиллерийской Академии генерал-лейтенанта Чебышева, которые высказали своё положительное мнение о винтовке Мосина, Оружейный Отдел ГАУ вынес своё знаменитое решение: «пачечные ружья иностранца Нагана сравнительно с такими же кап. Мосина представляют собой механизм более сложный для выделки и сама стоимость каждого экземпляра ружья несомненно увеличится» (Оружейный Сборник № 1, 1903 г.).Это заключение выражалось также и в реальных цифрах. В случае принятия винтовки Нагана, в условиях отставания России в гонке вооружений от стран Европы, понадобилось бы 3-4 месяца только на организацию валового производства совершенно незнакомого образца винтовки (вместо уже готовых к производству трёхлинейки оружейных заводов). По самым скромным подсчётам, принятие системы Нагана «давало» от двух до четырёх миллионов рублей золотом донолнительных издержек на первый миллион вынущенных винтовок.Современники отмечали, что именно при военном министре Ванновском перевооружение было проведено с наибольшей экономической эффективностью и наименьшими затратами. Сумма, требуемая на перевооружение одного русского солдата, в среднем составляла около 12 рублей, что было наименьшим показателем среди армий Европы.Ввиду того, что система Мосина имела громадное преимущество перед системой Нагана, она и была рекомендована к принятию на вооружение. Ванновский вынес резолюцию: «Согласен и я, но решение сего важного вопроса зависит от благоусмотрения Государя Императора. В изготовляемом новом образце имеются части, предложенные полковником Роговцевым, комиссией генерал-лейтенанта Чагина, капитаном Мосиным и оружейником Наганом, так что целесообразно дать выработанному образцу наименование: русская 3-лин. винтовка образца 1891 года».Так состоялось знаменательное событие – на вооружение была принята винтовка, которой суждено было стать основным образцом стрелкового вооружения в России/СССР на многие десятилетия. Ещё за две недели до того, как Ванновский наложил свою знаменитую резолюцию, окончательный выбор между системами «иностранца Нагана» и капитана Мосина не был сделан, так как русская винтовка всё ещё нуждалась в доработке.Гатчинские войсковые испытания в присутствии «Государя Императора Александра III, Императрицы Марии Федоровны и Великого князя Михаила Александровича, Военного Министра и других высших начальствующих лиц» прошли 6 апреля и также не внесли ясность в вопрос выбора винтовки для перевооружения. Тем не менее в принципе вопрос был решён в пользу системы Мосина, и Оружейный Отдел счёл необходимым оперативно устранить некоторые недостатки винтовки, что и было возложено на капитана Мосина, полковника Кабакова, генерал-лейтенанта Давыдова и штабс-капитана Залюбовского.За короткий срок в трёх винтовках были изменены: ударно-спусковой механизм, он приобрёл тот вид, какой существует и поныне в винтовках обр.1891/30г.; для хвоста отсечки-отражателя в ствольной коробке был сделан паз, после чего отсечка стала безупречно работать даже без винта крепления; две винтовки были переделаны под обойму Нагана и одна под обойму Мосина. После внесённых доработок одна винтовка представляла собой совокупность всех изменений, а две другие несли в себе лишь частичные переделки.Винтовки были отстреляны в тире Поверочной Комиссии Петербуржского патронного завода и уже 8 апреля переданы для войсковых испытаний стрелкам из Измайловского, Павловского, Самарского полков лейб-гвардии. Испытания прошли успешно, и 9 апреля Оружейный Отдел вынес своё решение по винтовке, приспособленной под обойму Нагана: «Представленное Отделу ружьё может служить руководством для изготовления на Императорском Тульском Оружейном Заводе справочных ружей, если пачечное ружьё капитана Мосина удостоится Высочайшего одобрения». Одобрение, как мы уже знаем, последовало через неделю.Винтовка обр. 1891 года была создана трудом многих людей, стала продуктом коллективного творчества. Именно в этом надо искать причины её безымянности, а не в «обезличивании царским правительством винтовки талантливого русского самородка», «презрении ко всему русскому» и т.п.

Прицелы к винтовкам Нагана были разработаны Комиссией. Это было одним из условий конкурса
Тем более в России традиционно, со времён дульно-зарядных систем, за редким исключением, стоящие на вооружении винтовки официально не носили имён их создателей, а имели нейтральные названия, больше характеризующие параметры оружия или принадлежность к роду войск. В наставлениях практически из всех известных русских винтовок только игольчатая винтовка системы Карле официально называлась «русской» («русская игольчатая скорострельная 6-линейная винтовка обр. 1867 года »), остальные в обиходе и литературе носили имена авторов без каких-либо ограничений.История разработки трёхлинейных винтовок для русской армии достаточно

https://googleads.g.doubleclick.net/pagead/ads?gdpr=0&client=ca-pub-3386542846300210&output=html&h=280&slotname=9562164010&adk=2488498877&adf=1242284552&pi=t.ma~as.9562164010&w=1007&fwrn=4&fwrnh=100&lmt=1713122531&rafmt=1&format=1007×280&url=https%3A%2F%2Fcoollib.net%2Fb%2F260854-sergey-chelnokov-mosin-vs-nagant%2Fread&fwr=0&fwrattr=true&rpe=1&resp_fmts=3&wgl=1&uach=WyJXaW5kb3dzIiwiMTAuMC4wIiwieDg2IiwiIiwiMTIzLjAuNjMxMi4xMjIiLG51bGwsMCxudWxsLCI2NCIsW1siR29vZ2xlIENocm9tZSIsIjEyMy4wLjYzMTIuMTIyIl0sWyJOb3Q6QS1CcmFuZCIsIjguMC4wLjAiXSxbIkNocm9taXVtIiwiMTIzLjAuNjMxMi4xMjIiXV0sMF0.&dt=1713122569344&bpp=22&bdt=750&idt=22&shv=r20240410&mjsv=m202404080101&ptt=9&saldr=aa&abxe=1&cookie=ID%3Dbc2df8c5ee51ce6a%3AT%3D1713122506%3ART%3D1713122506%3AS%3DALNI_MYto-kCtgoqnHp9g7YpelP077og9A&gpic=UID%3D00000ddfce5624ff%3AT%3D1713122506%3ART%3D1713122506%3AS%3DALNI_MYzIv16PYUIi4Te2vpg34AdS6yP9w&eo_id_str=ID%3Dedbe7d8d194b71ba%3AT%3D1713122506%3ART%3D1713122506%3AS%3DAA-AfjYuPAsMSj-U3BGX7ceoUtZY&prev_fmts=0x0%2C240x400%2C1000x290%2C240x400&nras=1&correlator=2429287516740&frm=20&pv=1&ga_vid=308545130.1713122543&ga_sid=1713122569&ga_hid=377711777&ga_fc=1&ga_cid=1973090711.1713122543&u_tz=-240&u_his=3&u_h=864&u_w=1536&u_ah=824&u_aw=1536&u_cd=24&u_sd=1.25&dmc=8&adx=405&ady=16692&biw=1519&bih=703&scr_x=0&scr_y=13947&eid=44759875%2C44759926%2C44759842%2C31082652%2C44798934%2C95330162%2C95320378%2C31078663%2C31078665%2C31078668%2C31078670&oid=2&pvsid=1578215982322930&tmod=104853752&uas=3&nvt=1&ref=https%3A%2F%2Fcoollib.net%2Fs%2F23853-zhurnal-masterruzhyo&fc=1920&brdim=0%2C0%2C0%2C0%2C1536%2C0%2C1536%2C824%2C1536%2C703&vis=1&rsz=d%7C%7Cebr%7C&abl=CS&pfx=0&fu=128&bc=31&bz=1&td=1&psd=W251bGwsbnVsbCxudWxsLDFd&nt=1&ifi=5&uci=a!5&btvi=3&fsb=1&dtd=7246полно отражена в журналах Оружейного Отдела и Комиссий по перевооружению, поэтому, кто, что и когда заимствовал при изготовлении собственного образца, хорошо известно. Оружейный Отдел после заявлений Нагана на получение привилегий (патентов) на свои разработки, реализованные в его винтовке, определил, что в винтовке обр. 1891 года заимствовано из изобретений и идей Нагана.1. Идея помещения подавателя на дверце магазина и открывания её вниз.2. Способ наполнения магазина опусканием патронов из обоймы пальцем и собственно пазы под обойму в ствольной коробке.3. Сама патронная обойма, служащая для наполнения магазина. (По заявлению Нагана, обойма была изобретена им на полгода раньше, чем Маузером).Капитан Мосин также в мае 1891 года подал прошение на получение привилегий на свои изобретения, которые вошли в конструкцию трёхлинейки и принадлежали ему. Оружейным отделом было подтверждено, что Мосин изобрёл следующие части винтовки обр.1891 года и имеет на эти изобретения безраздельное право:1. Планка запирающего механизма.2. Устройство предохранительного взвода.3. Общая компоновка деталей затвора между собой.4. Идея и устройство отсечки-отражателя «в том виде, как оно исполнено в утверждённом образце». (Мосин на пять с половиной месяцев раньше Нагана применил отсечку, которая, как известно, действовала своими плечами на два верхних патрона в магазине, предотвращая тем самым «двойную» подачу. На первых бельгийских винтовках, которые были представлены Комиссии по перевооружению, отсечка действовала только на верхний патрон. В дальнейшем Наган реализовал идею Мосина на своих винтовках, поставив отсечку на левую сторону магазинной коробки. Отражатель при этом оставался отдельной деталью, что значительно усложняло конструкцию).5. Защёлка магазинной крышки.6. Способ соединения подавателя с крышкой магазина с возможностью отделять крышку вместе с подавателем от магазина.7. Помещение антабки на шарнирном болту/оси крышки магазина.Кроме того, Оружейный Отдел отметил, что капитан Мосин изменил магазинную коробку, после чего её изготовление на производстве стало значительно легче и дешевле. Остальные части трёхлинейной винтовки не принадлежали капитану Мосину, а были разработаны Комиссией и другими лицами, во многих случаях при участии капитана Мосина.

Соперники по конкурсу 1890-91 гг. – «иностранец Леон Наган» и С.И.Мосин, будущий лауреат Михайловской премии за разработку «пачечной» винтовки обр.1891 г.
«На основании приведённого заключения Оружейного Отдела было испрошено Высочайшее разрешение кап. Мосину взять привилегию на изобретённые им части и устройства в 3-х лин. винтовке образца 1891 г. Высочайшее разрешение последовало 30-го июня 1891 года, но кап. Мосиным привилегия не была взята».История, к сожалению, умалчивает, почему С.И. Мосин отказался от прав на свои изобретения. Хотя многое может объяснить тот факт, что, по воспоминаниям современников, Сергей Иванович был бескорыстным, скромным и глубоко порядочным человеком. Из других лиц, кроме Мосина и Нагана принимающих участие к разработке винтовки обр. 1891 года, по докладу ГАУ в Военный Совет были отмечены:1. Полковник Роговцев, член Комиссии по перевооружению, «с сентября 1885 по июнь 1889 года деятельно работал по оружию уменьшенного калибра». Разработал с «чистого листа» малокалиберную 3,15-линейную систему патрон-ствол на дымном порохе, что позволило начать испытания ещё до получения информации по малокалиберным ружьям, патронам и бездымным порохам из-за границы. Полковником Роговцевым были спроектированы затворы для больших давлений, которые оказались настолько удачными, что в дальнейшем использовались на испытательных винтовках с приборами Родмана (т.е. стволы с приборами для измерения давления, создаваемого при выстреле).Испытания полковника Роговцева значительно сократили отставание в перевооружении от иностранных армий и сэкономили время. Роговцев доказал непригодность дымных порохов для винтовок уменьшенных калибров; необходимость применения оболочек на пулях и гильзах со сплошным дном и упрочнённым капсюлем для устранения прорыва газов. Кроме того, опытами Роговцева было выяснено, что для прочного запирания затвора необходимы два боевых упора на отдельной боевой личинке; более «короткий» шаг нарезов для стволов, рассчитанных на пули в твёрдой оболочке, а также принятие мер по устранению относа пуль влево при стрельбе со штыком, имеющим традиционно правое расположение относительно ствола.«Все эти работы не могли не оказать влияние на выработку Комиссией генерал-лейтенанта Чагина ныне принятого образца 3-х лин. винтовки».2. Полковник Петров и штабс-капитан Севостьянов, члены Комиссии, разработчики трёхлинейного ствола и патрона. Именно по их чертежу были приняты ствол и патрон, ставшие основой и эталоном для всех дальнейших разработок стрелкового оружия и патронов трёхлинейного калибра. Необходимо отметить, что первоначально геометрия гильзы русского патрона несколько отличалась от применяемых в наше время, имела более скруглённые плечи и короткое тело гильзы. Патронник при этом имел стандартную геометрию, гильза при выстреле обжималась по патроннику и принимала вполне «современные» формы. Поскольку патрон фиксировался в патроннике упором в закраину, то система становилась «всеядной» в отношении качества применяемых патронов, и сама технология производства патрона значительно упрощалась. Что является одним из важных параметров боевой винтовки – неограниченная возможность эксплуатации с применением патронов, изготовленных с большим разбросом допусков (или в допусках военного времени).Такая форма гильзы со скруглённым плечом наиболее оптимальна: при подаче патрона с тупоконечной пулей скруглённое плечо гильзы исключает подклинивание при прохождении обреза патронника, позволяет растянуть по времени процесс деформации гильзы при выстреле и снять нагрузку с её задней части, предотвраш,ая тем самым возможные поперечные отрывы дна гильзы, что при качестве тогдашней гильзовой латуни было актуальным моментом. В начале 30-х годов, с принятием патрона «нового чертежа», скруглённые плечи были упразднены.3. Капитан Захаров, член Комиссии, автор затвора с вертикальным расположением боевых упоров, одного из ранних вариантов подсумка, а также дугообразных обойм к винтовке Мосина, которые позволили безотлагательно начать отработку и испытания русских винтовок, т.к. обоймы Нагана были плохого качества и не подходили к винтовке Мосина из-за отсутствия на ней перемычки ствольной коробки. Под наблюдением капитана Захарова в Инструментальном Отделе Петербуржского Патронного завода были изготовлены первые образцы трёхлинейных винтовок.4. Генерал-лейтенант Давыдов и полковник Кабаков, члены Комиссии, внесли последние изменения в трёхлинейную винтовку, чем способствовали её принятию на вооружение.5. Полковник Фон-дер-Ховен, член Комиссии, полиглот, в течение 8 лет занятий в Комиссии был весьма полезен для сообщения «подробных сведений о современном положении вопросов по различным системам ружей за границею. Благодаря полноте доставленных сведений о французском ружье, патроне и стрельбе бездымным порохом, получилась возможность проверить данные и выводы, сделанные Комиссией на основании собственных опытов».6. Капитан Погорецкий, подготовка и проведение опытов, разработка холостого патрона для трёхлинейной винтовки.7. Капитан Юрлов, член Комиссии, впоследствии автор цикла статей «Обзор опытов предшествующих перевооружению», которые легли в основу трудов Федорова, Ашуркова, Маркевича, Болотина и других на тему истории трёхлинейки, разработчик (1896 г.) трёхлинейного карабина обр. 1907 года. Принимал участие во всех опытах. Занимался согласованием капсюля применительно к 3-линейному патрону с бездымным порохом. На Н.Юрлова была возложена выверка прицелов конкурсных винтовок для войсковых опытов 1890-91гг., приходивших с заводов без прицелов или не выверенными.8. Генерал-майор Ридигер, боевой генерал, участник многих военных компаний, член Комиссии, на основании большого боевого опыта разработал ТТХ и требования к будущей трёхлинейной винтовке, также осуществлял общее руководство войсковыми опытами по выработке образца для перевооружения.9. Штабс-капитан Холодовский, расчёт баллистики и табличных данных для стрельбы из винтовки обр. 1891 года.10. Генерал-лейтенант Чагин, руководитель Комиссии по перевооружению, «полезные труды которого по этой должности несомненно много содействовали успешному и правильному решению вопроса о наилучшем образце нового ружья для нашей армии».Кроме офицеров, были представлены к вознаграждению гражданские лица, состоящие при Комиссии. Вольнонаёмный оружейный мастер Адольф Гесснер, «который с неизменной добросовестностью и усердием выполнял все работы по изготовлению частей ружей и приборов для опытов Комиссии, служил по вольному найму более 35 лет содействуя своим трудом и познаниями усовершенствованию нашего оружия». Вольнонаёмный стрелок Павлов, «отставной унтер-офицер Л.-Гв. Преображенского полка, который около 20 лет с замечательным усердием и знанием занимался опытной стрельбой, обучал кроме того, других стрелков и тем содействовал успешному ходу опытов».

Испытания трёхлинейной винтовки обр.1891 г. первыми русскими самокатными командами
К вопросу о вознаграждении Нагана, ещё одном мифе, который в течение многих лет подавался не иначе как «Бельгийцу Нагану заплатили 200000 рублей, а русскому Мосину только 30000», «умаление заслуг русского конструктора» и т.п.Согласно контракту, который заключил Л.Наган с русским правительством, пункт 12, было обговорено: «русское правительство со своей стороны обязуется, если ружья системы Леона Нагана будут приняты на вооружение русских войск, – уплатить ему, Нагану, в виде премии двести тысяч рублей кредитных, после чего все права пользования системой ружей Нагана в различных ея видоизменениях всецело переходят к русскому правительству». Поскольку система Нагана не была принята на вооружение, а были использованы лишь отдельные её части, то и сама сумма премии была подвергнута пересмотру. Русское правительство предложило Нагану 75000 рублей вознаграждения.Наган как опытный бизнесмен желал получить всю сумму, т.к. контрактом не предусматривались и не были оговорены заранее вопросы по использованию отдельных частей и деталей применительно к русской винтовке. Наган был согласен «удовлетвориться вознаграждением в 75000 рублей, которое, по его мнению, можно считать весьма умеренным в виду жертв и издержек, понесённых им при выработке образца и изготовлении поставленных 300 ружей». (Как известно, цена одной винтовки Нагана без штыка, поставленной в Россию по контракту, была равна 200 франков).Но по заявлению Нагана, в случае выплаты ему 75000 рублей, он оставляет за собой право на свои изобретения за пределами России, которая может пользоваться его разработками только на своих оружейных заводах. А так как предстоял большой заказ винтовок обр. 1891 года во Франции (для ускорения процесса перевооружения, в силу того, что русские заводы не успевали за темпами гонки вооружений, было принято решение заказать 500000 винтовок на заводе в Шательро во Франции на сумму более 5000000 рублей), то пришлось бы значительно увеличить сумму, требуемую для оплаты заказа, из-за вынужденных переплат Нагану ввиду использования его привилегий. Т.е. сумма переплат значительно перекрывала дельту 125000 рублей между верхним и нижним пределами премий.Поэтому, взвесив все «за» и «против», Главная распорядительная Комиссия, «признала более выгодным, даже в случае не принятия ружья Нагана в целом виде, уплатить ему премию в 200000 рублей и иметь право пользоваться как всей его системой, так и личными указаниями Нагана по части усовершенствования и выделки его ружей. На основании такого постановления Главной распорядительной Комиссией было испрошено Высочайшее разрешение на выдачу Нагану 200000 рублей, каковое и последовало 8-го Июня 1891 года».Таким образом, причины выплаты Нагану 200000 рублей просты и понятны, имеют под собой более твёрдую почву, нежели прочие домыслы об «откатах» Нагана Военному Министру Ванновскому. В любом случае сравнение премий Мосина и Нагана по своей сути не очень корректно. Наган получил суммы по контракту, которые подразумевали покрытие его издержек, Мосин получил Большую Михайловскую премию в 30000 рублей как признание его таланта и заслуг перед Отечеством.Господа «исследователи», рассказывая о «стратегических просчётах», обычно не замечают того факта, что по итогам конкурса Россия получила не одну, а две винтовки: свою собственную, разработки образца 1891 года, и винтовку Нагана, которую могли выпускать без каких-либо ограничений в случае, если бы винтовка Мосина по итогам войсковой эксплуатации не устроила бы военных. Этого, как мы знаем, не произошло.Царское правительство, на наш взгляд, допустило просчёт в другом (но кто знал?) – не засветило в своё время винтовку Нагана для того, чтобы показать, сколь конструктивно винтовка Мосина отличается от винтовки Нагана в лучшую сторону. И что те идеи, заимствованные у Нагана, никак не тянут на столь любимое на Западе название русской винтовки Mosin-Nagant в любом случае. Только при снятых ложах можно оценить творения бесспорно талантливых Мосина и Нагана и их конструкторских бюро, и, что называется, «почувствовать разницу» в исполнении винтовок.

Страница из каталога «Франкония». И русские, и финские «трёхлинейки» покупаются и продаются под пресловутой кличкой Mosin-Nagant. «Мосина» мы видим, где же «Наган»?
Причём, как известно, ещё при жизни С.И. Мосина, за границей винтовку обр. 1891 г. официально называли его именем, в отличие от России, что, впрочем, не мешало и на Родине считать Мосина автором трёхлинейки (только в 20-х годах в американской литературе впервые начинает появляться дилетантское «Мосин-Наган»).Известный факт, что полковник С.И.Мосин, будучи уже Начальником Сестрорецкого Оружейного завода и Совещательным членом ГАУ, 8 ноября 1895 года преподнёс в дар свою винтовку родному Воронежскому Корпусу и был чествован как её автор.

 «Принося свой дар корпусу, полковник Мосин просил главного Начальника, как представителя, принять его изобретение, в знак глубокой признательности к заведению, в котором он, Мосин, получил первоначальное своё образование. Генерал Махотин на это ответил: «Принесённое ружьё вполне свидетельствует, что образование и направление данное корпусом, при желании и дальнейшем труде бывших кадет, может принести огромную пользу отечеству; пусть этим изобретением гордятся кадеты! Наша армия при столкновении с неприятелем нанесёт полное поражение врагу, благодаря этому ружью. И мы, бывшие и настоящие кадеты, приветствуем изобретателя – «ура!» Как один человек, все присутствующие грянули «ура!»; музыка заиграла марш».Справедливости ради надо отметить, что винтовка обр. 1891 года была поначалу воспринята в войсках без особого энтузиазма. Тяжёлые отдача и спуск, по сравнению с винтовкой Бердана, к которой успели привыкнуть в армии, делали стрельбу из винтовки Мосина малорезультативной даже в руках опытных стрелков и офицеров. Что привело к массовому переводу стрелков из высших категорий, полученных при стрельбе из винтовки Бердана, в низшие, из первой во вторую и даже третью. Соответственно с разницей в жаловании.

 Первое же боевое применение 17 мая 1898 года показало высокие боевые качества винтовки в руках русского солдата. Произошёл Андижанский бой, когда было совершено нападение более чем 2000 конных и пеших религиозных фанатиков на небольшой андижанский гарнизон с целью дестабилизировать обстановку в регионе и физически уничтожить русское влияние и власть в Ферганской области. Нападение готовилось по всем правилам партизанской войны: были выбраны скрытое сосредоточение и предрассветные часы с расчётом на спящих часовых и отсутствие у них патронов, а также исключительно холодное оружие, чтобы выстрелами не поднять гарнизон на ноги. Стоит упомянуть и такой восточный колорит, как зелёное знамя джихада, окроплённое кровью обезглавленного мещанина Бычкова, раздача освящённых палочек для защиты от пуль и призывы к резне без пощады.Расчёты боевиков себя не оправдали. Часовые не спали и имели при себе патроны, выстрелами гарнизон был поднят по тревоге, и в течение 15 минут отчаянной стрельбы и рубки хорошо спланированное нападение было отбито, повстанцы повергнуты в бегство с большими для них потерями. При этом, по воспоминаниям участников боя, большая часть солдат в свалке забыла, что из винтовки можно стрелять, и действовала только штыком и прикладом. Часть винтовок не выдержала подобного испытания – «азиатские головы оказались слишком крепкими для прикладов наших винтовок. При ударах от души приклады ломались … штыки оставались в лошадях»Подобные известия из Андижана о сломанных ложах и штыках, естественно, вызвали тревогу, первое же боевое испытание выявило, что винтовка требует доработки: изменения крепления штыка и усиления ложи. ИТОЗ начал разработку усиленных креплений штыка, за два года было изготовлено 10 вариантов креплений.Только в начале 1900 года «андижанские» винтовки были доставлены в Офицерскую Стрелковую Школу, где были исследованы на предмет повреждений и поломок. В итоге Комиссия признала все повреждения боевыми, вполне оправданными для ночного рукопашного боя с превосходящим противником. Вопрос о доработке винтовки был снят. Дальнейшие испытания штыков в 1903 году окончательно поставили точку в разработке усиленных штыков и креплений.События в Китае также подтвердили высокие боевые качества винтовки обр. 1891 года. С.И. Мосин успел узнать, «что проектированная им винтовка ни разу в действии своём не дала отказа и, если не лучше, то, во всяком случае, не хуже винтовок, принятых на вооружение других европейских государств».29 января 1902 года С.И. Мосина не стало. Он умер в возрасте 52 лет от крупозного воспаления лёгких в звании генерал-майора, расцвете сил и на пике карьеры, успев сделать главное дело жизни – вооружить и перевооружить русскую армию новой винтовкой.

Автор – Сергей Челноков

https://coollib.net/b/260854-sergey-chelnokov-mosin-vs-nagant/read

О славной русской винтовке, и не только о ней

Об увеличении производства винтовок Мосина до 12 тысяч штук в сутки –  рассказывает бывший заместитель наркома вооружения СССР, в послевоенные годы – председатель Госплана СССР, заместитель председателя Совета Министров СССР В. Н. Новиков.

О славной русской винтовке, и не только о ней

О русской винтовке сложено немало песен. Созданная в конце прошлого столетия замечательным оружейником Сергеем Ивановичем Мосиным, она послужила Отечеству более полувека. Русские солдаты сражались с нею с японцами в 1904 — 1905 годах. В первую мировую войну эта винтовка верно служила российским бойцам. Она прошла испытания гражданской войны. В Великую Отечественную винтовка Мосина оставалась надежным оружием советских воинов в борьбе с гитлеровскими захватчиками. Даже массовое применение автоматического вооружения не заменило винтовку. Многие солдаты предпочитали ее любому другому стрелковому оружию. Ни одна самозарядная винтовка не пользовалась таким спросом, как старая русская трехлинейка. Такого долголетия в оружии не было и нет.

Как же получилось, что на фронте и в резервных частях не стало хватать винтовок, которых до войны создали значительный запас? Как вышло, что «одни бойцы дерутся, а другие ждут освободившегося оружия»? Почему стал вопрос о почти шестикратном увеличении выпуска винтовок в Ижевске? Была ли виновата в этом промышленность вооружения?

Вот что писал Б. Л. Ванников по этому поводу: «Недостаточным уровнем производства вооружения некоторые пробуют объяснить тот факт, что в первые месяцы войны в армии не хватало винтовок и что ими лишь на 30 процентов обеспечивались [119] вновь формируемые дивизии, а в тылу призванных обучали с помощью деревянных макетов личного оружия. К сожалению, действительно было много таких случаев в прифронтовых районах, и в глубоком тылу. Но объяснялись они далеко не теми причинами, о которых говорят многие из ссылающихся на эти факты. Что касается винтовок, то промышленность обеспечила ими армию в достаточном количестве. К началу войны армия имела около 8 млн винтовок».

То, что винтовок не стало хватать, не зависело от Наркомата вооружения. Велики были потери из-за неудачного для нас начала войны. Требование резко увеличить выпуск винтовок — реакция на эти потери. Вот только как их дать в том количестве, в каком они нужны? Производство их в Ижевске занимало больше половины площадей завода, и больше половины рабочих занимались этим делом. Остальные выпускали другую военную продукцию, которая столь же нужна была фронту. В мирное время выход один — строить новый завод, на что ушло бы несколько лет. А во время войны как следовало поступить?

Директор машиностроительного завода Михаил Александрович Иванов, которого назначили вместо меня, хорошо знал производство и в новой роли чувствовал себя достаточно уверенно. До этого он прошел заводскую школу, а в последнее время работал секретарем Удмуртского обкома партии по промышленности. Мог организовать и мобилизовать людей, подходил к делу трезво, вдумчиво. Узнав, что завод должен добиться выпуска 12 тысяч винтовок в день, думал, как это сделать. Вместе с главным инженером, главным технологом, главным конструктором, начальниками цехов провел значительную работу, совершенствуя технологию производства винтовок и сокращая время их выпуска.

На заводе внедрялось любое предложение, которое ускоряло изготовление винтовок. Слесарь-инструментальщик М. А. Калабин, например, применил такой способ штамповки одной важной детали, который позволил получать ее в 30 раз быстрее. Оригинальный метод зажима деталей и введение новых приспособлений позволили высвободить в одном из цехов 40 станков и 100 рабочих. Что-то усовершенствовали в каждом цехе, которых на заводе насчитывалось пятьдесят. Уже в первые недели войны трудолюбие и сметка тружеников завода позволили сократить время изготовления винтовок на одну треть. Большое достижение. Но увеличить выпуск винтовок следовало не на одну треть, а в шесть раз. [120]

Русскую трехлинейную винтовку часто называют простой. И это так. Она проста в обращении и боевом применении. Но изготовить ее не так просто. Когда находишься в цехах, видишь, сколько труда вкладывают рабочие, мастера, инженеры, чтобы получить такую «простую» винтовку. На Ижевском заводе это особенно заметно. Тут изготовление винтовки начинали не с механической обработки деталей, как на других заводах, а со слитков металла, из которых получали все детали, включая и ствол.

Слиток подавали на блюминг для обжима, затем к прокатчикам на станы. Дальше прокатанный металл шел в кузницу, где с ним происходили другие манипуляции и где лица рабочих всегда были как бы опалены жаром от нагретых заготовок. Полученный профиль, или, как его еще называли, кузнечные заготовки, поступали в механические цехи.

Всегда любуешься проворством и сноровкой кузнецов, особенно при обработке стволов. Из круглой, небольшой по размеру заготовки вытягивали почти метровый металлический стержень. Очень ловко, вращая раскаленный металл специальными клещами и ударяя по нему небольшим автоматическим молотом, который рабочие называли колотушкой, мастеровые делали поковку прямой, как стрела. Дальше шла обработка на механических станках. Лишь перед самой войной стволы стали получать на так называемых высадочных машинах. Прежняя ловкость не требовалась, но работа была все же не из легких.

А сверление стволов? Приземистое здание сверлильно-токарного цеха тянулось метров на двести. Сразу на сотнях станков проделывали отверстия в стволах, чтобы затем с помощью пуансона получить нарезы. Полы выстланы деревянной торцовой шашкой, которая пропитана маслом. Рабочие и работницы в кожаных фартуках и тоже все в масле. Без специального масла ровного отверстия в стволе не получить. Цех с вредными условиями труда. А работают в основном женщины и подростки. Хотя каждый в смену получает бутылку молока, здоровье им не поправишь. Отсюда стволы идут и на другие заводы. И не только винтовочные. А ведь стволов — миллионы.

Был на заводе цех, который и до войны, и в ходе ее доставлял особенно много хлопот. В этом цехе изготавливали ложи для винтовок. Немудрено вроде обработать дерево, если бы лож не требовалось давать каждый день по 12 тысяч. До того, как попасть в цех, заготовка сохла на воздухе под крышей не менее года, а то и больше. Заводы Наркомата лесной промышленности поставляли нам около четырех-пяти миллионов заготовок [121] лож в год. Склады для них занимали на окраине города площадь, равную 5—6 жилым кварталам.

Из этих заготовок в сушильных камерах выводили излишнюю влагу. Затем шла обработка дерева на станках, где с огромной скоростью вращалась фреза, отчего в цехе постоянно слышался резкий визг и все заполняла удушливая древесная пыль. Даже вентиляционная вытяжка, оборудованная у каждого станка, не могла сладить с тем количеством древесной пыли, что витала в воздухе. Толстым слоем она лежала на стенах и трубах. Куда ни глянешь, везде эта пыль. Выходишь из цеха — как в муке вымазанный. Ничто не избавляло от пыли. А работали здесь опять в основном женщины. В халатах, волосы туго завязаны платком, но все они — в древесной пыли. И дышат ею. Рабочий день здесь, правда, короче, семь часов, но ведь пыли и за час наглотаешься с лихвой.

В другом месте ложи полировали. Тут все обволакивал запах лака. Весь воздух, все стены и всю одежду пропитывал лак. Работали тоже одни женщины. Изделие легкое: дерево, да еще сухое. И мастер цеха — женщина. Спросишь бывало:

— Варвара Васильевна, ну как дела?

Ответит:

— Нормально, Владимир Николаевич. Только вот от запаха лака к концу смены все как пьяные.

Ложевой цех — это, по сути, специализированный завод. Здесь и свои ремонтники, и свой транспорт. В конце каждого конвейера крупные цифры: сколько должна смена сдать лож на данный час и сколько сдала фактически. Такое табло мобилизует.

Возьмешь в руки винтовку или карабин — словно игрушка. А труда сколько? И какого труда! А ведь и ели в войну плохо, и отдыхали мало. Еще и семьи требовали ухода, а значит, снова труд. А если помнить, что в вентиляционных трубах древесная пыль, например, в смеси с воздухом образовывала как бы взрывчатку, то от любой искры беды не оберешься. А такое, хотя и очень редко, случалось. Были и жертвы.

В ноябре 1941 года ижевцы изготавливали вдвое больше винтовок, чем до войны, то есть развернули производство почти на полную мощь. Теперь это предстояло перекрыть втрое.

— Что будем делать?

С этого вопроса начался мой разговор с директором завода Ивановым. [122]

— Вся мирная продукция уже снята с производства еще в первые недели войны, — заметил он. — Постоянно ужимаем и без того ужатые производственные площади, между станками почти нет проходов. Это все позволяло наращивать выпуск мосинской трехлинейки. А как быть дальше?

Нужны дополнительные площади, станки, оборудование. И, конечно, больше людей.

Директор прав. Будь на месте Иванова я или кто-то другой, вряд ли что еще бы сделал. Значит, остается просить Государственный Комитет Обороны разрешить выполнить задание не в кратчайший срок или уменьшить его. А как же фронт? Миллионы бойцов так и не дождутся винтовок?

Собрал совещание. Высказаться попросил каждого. Любой совет, заслуживающий внимания, тут же принимался. Но ни один из них не приводил нас к желаемой цели. И вдруг главный конструктор завода Василий Иванович Лавренов не очень уверенно заметил, что за предвоенные годы накопилось много предложений по улучшению технологии винтовки, упрощению отдельных ее узлов и деталей, что, по его мнению, могло бы намного ускорить изготовление оружия без потери качества. Все это реализовывали в свое время в отдельных экземплярах и испытывали, но не внедряли в производство лишь потому, что в том не было особой необходимости — ведь вопрос о резком увеличении выпуска обычных винтовок до войны никто не поднимал. Их даже хотели, как знает читатель, снять с производства.

Сразу вспомнилось многое, что предлагали еще тогда, когда я был главным технологом и главным инженером завода. Неужели это конец нити, потянув за которую мы размотаем весь клубок? Принесли документы. Все предложения тщательно зафиксированы. Даже изготовление скобки для предохранения мушки предлагалось вести по-новому — не фрезеровать, а штамповать из отходов металлического листа. Многократный выигрыш во времени и экономия металла. Отказ от нарезки в казенной части ствола для проведения так называемой «пороховой пробы» позволял ликвидировать целую группу операций. А зачем нужны самодельные стержни вместо пуль для этой же пробы? И зачем вообще проводить «пороховую пробу» стволов, заведенную еще в прошлом веке? Ведь на нее уходит уйма времени. Надо уложить пять тысяч стволов, засыпать в них усиленный заряд пороха и одновременно произвести выстрел. Так определяли, нет ли дефектов в металле, из которого изготовлен ствол. Предлагалось «пороховую пробу» заменить [123] усиленным патроном уже в изготовленной винтовке, как это делали при проверке, например, авиационных пулеметов и пушек. А троекратная лакировка и полировка лож винтовок? Винтовки теперь идут не на склад, а в бой.

Оценив все предложения, накопившиеся за многие годы, мы окончательно поняли: это в значительной мере выход из положения. Теперь требовалось согласовать новшества с военной приемкой. Пригласили на совещание главного военпреда завода полковника Н. Н. Белянчикова. Все знали его как человека исключительно честного, заботливого, без нужды не дергающего завод, что всегда важно для производства. Рассказали ему, что намечаем сделать, и попросили дать согласие на изменение технологии, чтобы завод мог давать необходимые 12 тысяч винтовок в сутки.

Белянчиков откровенно сказал, что все понимает, в том числе и положение на фронте. Он лично согласен с нововведениями, но утвердить их не может, так как на это у него нет полномочий.

— Как быть?

— А вы позвоните в Главное артиллерийское управление.

Я тут же попросил соединить меня с генералом Н. Н. Дубовицким, который ведал в ГАУ приемкой стрелкового вооружения, и изложил ему суть дела. Он ответил, что по телефону это решить не может и завтра вылетит на завод. Генерала я знал давно. Мы познакомились, когда меня назначили главным технологом Ижевского завода. Человек исключительно объективный, на первом месте для него всегда были интересы дела. Если что-то не мог сделать сам, то не сковывал инициативу.

Так получилось и на этот раз. Прилетев на завод, генерал-майор Дубовицкий убедился, что иного выхода, чтобы выполнить решение Государственного Комитета Обороны о выпуске такого количества винтовок, нет.

— Я полностью согласен с вами, — заявил генерал, — но, к большому сожалению, тоже не имею прав утвердить одновременно столько изменений.

— Как же тогда быть? — спросил я его.

— Как заместитель наркома вооружения, вы можете это сделать своею властью.

Да, право такое у меня было. При разногласиях между дирекцией завода и военной приемкой окончательное решение мог принять нарком вооружения или его заместители под их ответственность. Об этом праве, изложенном в специальном документе и подписанном Сталиным, почти никогда не упоминается. [124] Но такой документ существовал, и он позволял наркому или замнаркома санкционировать выпуск продукции, несмотря на возражения военпредов. Крайний, конечно, выход. В случае ошибки последствия нетрудно было предугадать. Поэтому пользовались этим правом редко.

Напомнив мне о моих правах, Дубовицкий таким образом нашел соломоново решение. Тут же я утвердил все, о чем сказано выше. Позвонил наркому. Его на месте не оказалось. Связался с Василием Михайловичем Рябиковым. Он ответил:

— Решайте на месте, вам виднее!

Пожимая на прощанье руку, генерал Дубовицкий сказал мне:

— Владимир Николаевич, этого решения история никогда не забудет.

И добавил:

— Но винтовочка все-таки будет не та.

Даже генерал Дубовицкий не мог предположить, что, несмотря на введение большого числа новшеств, винтовка не потеряет своих качеств. Тот, кто видел эти военного времени винтовки, тем более кто воевал с ними, помнит, что они действительно не были отшлифованы или отлакированы так, как винтовки довоенного изготовления, они уже не имели тщательно вороненных стволов, но прекрасно выполняли свою основную роль — метко и безотказно разили врага. В этом винтовку мы не испортили ни на йоту.

Началась эпопея, которая надолго вошла в историю завода. Кто работал тогда в Ижевске, помнит этот путь к выполнению задания ГКО. Почти каждый день бывая в том или ином цехе, я видел, как постепенно и все прочнее налаживалось дело. В то первое, наиболее трудное время явно отставало производство стволов. Выпуск их следовало увеличить, как и всего другого, в три раза, а ничего из этого не получалось. Над наиболее трудными и ответственными операциями в ствольном производстве взяли шефство работники наркомата, обкома партии, парторг ЦК ВКП(б) на заводе. Чтобы еще более мобилизовать работающих в этом цехе, собрали партийно-хозяйственный актив. Пришли на него руководители завода, а также секретарь обкома партии А. П. Чекинов, парторг ЦК ВКП(б) Г. К. Соколов и, конечно, я как заместитель наркома.

Посмотрим на этот актив глазами начальника ствольного цеха Е. М. Перевалова: «Я поднялся на сцену, подошел к трибуне, произнес несколько слов. Но заместитель наркома В. Н. Новиков прервал меня: [125]

— Нам нужен ствол. Когда будет подаваться ствол по графику?

Я стал объяснять причины невыполнения графика, но Новиков снова прервал меня:

— Нам нужен ствол, а не объяснения. Когда будет ствол?

Я снова стал рассказывать о положении дел на производстве. Товарищ Новиков в третий раз прервал мое сообщение:

— Когда будет ствол?

Что мог я ответить на этот прямой вопрос? Все присутствующие в зале переживают и сочувствуют мне, моему трудному положению. В. Н. Новиков опять задает вопрос:

— Будет или не будет подаваться ствол по графику?

Я ответил:

— Будет, обязательно будет производиться и подаваться по графику.

Все присутствующие облегченно вздохнули, со всех словно гора свалилась.

Председательствующий объявил:

— На этом собрание партийно-хозяйственного актива считаю закрытым.

Так закончилось это собрание партийно-хозяйственного актива, длившееся всего 5—7 минут, но оставившее в моей памяти неизгладимое впечатление на всю жизнь. А на другой день ствол действительно пошел, пошел твердо по графику.

Однако борьба за него, за соблюдение графика так и осталась на уровне самого высокого напряжения: ни одного дня, ни часа, ни минуты она не ослабевала, не наступило ни малейшего спада и облегчения. В ходе этой борьбы коллектив ствольщиков преодолел и разрешил тысячи различных затруднений, проблем, вопросов, препятствий».

Добавлю от себя. Чуда, конечно, не произошло. Не в том было дело, что в ствольном цехе кто-то не хотел работать, поднапрячься, а вот потребовалось, образно говоря, ударить по столу кулаком. Так «видеть» это собрание партийно-хозяйственного актива было бы наивно. Не в одном ствольном цехе было дело, и мы об этом знали. Но в производственной практике случаются моменты, когда надо к тому или иному делу приковать внимание всех.

Состояние с выпуском винтовок было такое, что работа по графику могла еще продолжаться не более 10—12 дней. А дальше из-за того, что ствольный цех недодает продукции, будет провал. Вместо роста темп выпуска винтовок упадет на 10 — 15 процентов. Ствол не сдавали по графику не только по вине [126] самого ствольного цеха, были и другие причины: задержки с ремонтом станков, несвоевременная подача инструмента, кое-где не хватало рабочих, еще недостаточно квалифицированны вновь подготовленные наладчики оборудования и другое.

Встретившись с первым секретарем обкома партии А. П. Чекиновым и директором завода М. А. Ивановым, я и предложил провести партийно-хозяйственный актив, но провести так, чтобы не выслушивать стоны каждого подразделения завода, так как причины недостаточной помощи ствольному цеху найдутся, а цехов много, и будем сидеть слушать о том, что нам и так ясно. Надо просто тряхнуть руководителей, приковать их внимание к ствольному цеху, прийти на помощь ему всем заводским коллективом.

А. П. Чекинов и М. А. Иванов со мной согласились. Актив был коротким, но, конечно, не семь минут. Я сказал об обстановке с выпуском винтовок и предоставил слово начальнику цеха. А вот его бесконечные объяснения я ему выкладывать не давал, чтобы обострить обстановку. Директор завода М. А. Иванов буквально за три-четыре минуты сделал наказ руководителям вспомогательных цехов о крайней необходимости помощи ствольному цеху. А. П. Чекинов подчеркнул, что снижение выпуска винтовок будет позором не только для коллектива завода, но и для областной партийной организации и что мы с Новиковым условились находиться постоянно в ствольном цехе, пока положение не будет выправлено.

Больше выступать никому не дали, да в этой обстановке слова никто и не просил. Актив прошел, видимо, за 25—30 минут. Опыт подсказывает, что иногда встряска нужна. Она тоже помогает выправлять дело.

Так вышло и на этот раз. К производству ствола все службы сразу повернулись лицом. Инструментальщики следили, чтобы не было ни минуты простоя из-за нехватки инструментов. Ремонтники — чтобы не было перебоев в работе станков (они ремонтировали их даже в обеденные перерывы). Кадровики направили в ствольный цех рабочих лучшей квалификации. Два раза в день приходили сюда снабженцы и интересовались, чего не хватает, чем надо помочь. Контролировали выпуск стволов не за сутки или за смену, а через каждый час. На участке, где велась приемка, если случался сбой, сразу же вывешивалась молния: по чьей вине недодали стволы в данный час. Все это, конечно, встряхнуло не только цех, но и весь завод.

Это пример только со стволом. А ведь такое же или подобное напряжение создавалось и с десятками других деталей, из которых [127] состоит винтовка и выпуск которых тоже должен был возрасти втрое.

Проблемы подчас возникали внезапно. Как-то зашел главный технолог А. Я. Фишер и заявил:

— Владимир Николаевич, нарастание выпуска винтовок у нас может застопориться.

— Почему?

— Через неделю мы окончательно прекращаем производство самозарядных винтовок, и поэтому суточная сдача будет не пять тысяч, как сейчас, а четыре с половиной тысячи.

— Этого нельзя допустить, — ответил я, — вы ведь знаете, когда мы недодаем даже двадцать или тридцать винтовок, из Москвы сразу раздается звонок: мол, в чем дело? Подумайте, что можно предпринять, посоветуйтесь с директором.

— Советовались.

— Ну и что?

— Ствольная коробка подводит. Ее выпуск идет пока в пределах четырех с половиной тысяч.

На следующий день — общий сбор. Везде производство опережает график. Завод уже готов к изготовлению 8 тысяч винтовок в сутки. Лишь ствольная коробка задерживает дело.

— Сколько надо времени, чтобы дать пять тысяч ствольных коробок?

— Не менее двадцати дней, — отвечает начальник цеха Н. И. Прозоров.

Значит, недодадим за это время армии около 10 тысяч винтовок, а если не уложимся в этот срок, то и больше. Прошу всех подумать и собраться еще раз, но более широким кругом — с участием начальника цеха ствольной коробки, представителей кузнечного, инструментального и других производств. Прикидываем все вместе, что можно предпринять, однако надежного выхода нет. Не придя ни к какому решению, разошлись. Остались мы с секретарем обкома А. П. Чекиновым, который вместе со мной подписывал ежедневно отчет в Государственный Комитет Обороны за все ижевские заводы.

— Что будем делать, Анатолий Петрович?

Он пожал плечами.

— Может, посоветуемся со стариками? Старики народ мудрый.

Вечером ко мне пришли старейшие работники завода: они трудились на нем еще со времен русско-японской войны. Люди преданные делу, честные, опытные. Например, Никифор Афанасьевич Андреев был квалифицированным токарем, в начале [128] двадцатых годов по указанию В. И. Ленина его направили из Ленинграда в Ижевск на оружейные заводы. В свое время работал на станках с Н. М. Шверником и М. И. Калининым. Как у Калинина, у него была бородка клинышком. В Ижевске прошел школу мастера. Теперь — начальник цеха. Строгий, требовательный, золотые руки. Мог сам стать к любому станку в цехе. Помню, на жилетке носил золотую или позолоченную цепочку с карманными часами. И другие были много старше меня. Но, как я знал, они относились ко мне с уважением. В основном начальники цехов, которых я знал и ценил.

Рассказал о сложившейся обстановке, о том, что руководители завода не видят пока выхода из создавшегося положения. Выслушав меня, сказали, что сразу тоже предложить ничего не могут. Попросили подумать.

Только вышли, как помощник докладывает:

— В приемной задержался Осинцев, начальник отдела технического контроля, хочет поговорить один на один.

Конечно, сразу попросил его войти.

— В старых подвалах завода, — сказал он, — лежит не менее шестидесяти тысяч готовых ствольных коробок. Они лежат там еще с дореволюционного времени. Коробки имеют небольшие отступления по размерам. И хотя их забраковали, но выбрасывать не стали. Может, стоит посмотреть их?

Поблагодарил начальника ОТК за ценную информацию. Попросил зайти директора завода Иванова. Вместе с Осинцевым поручил ему подобрать надежных, неболтливых ребят, собрать двадцать винтовок со старыми коробками, отстрелять и определить, есть ли отклонения в сравнении с коробками, выпускаемыми теперь.

Испытания показали, что отклонения в коробках прежних выпусков от нынешних столь незначительны, что никак не влияют на боевые качества и срок службы винтовки. Собрав руководство завода, попросил директора рассказать о найденных в подвалах ствольных коробках и о том, что они успешно прошли проверку.

В цехе ствольной коробки вдоль стен поставили за ночь два конвейера, установили полировальные станки, чтобы подшлифовать коробки, придать им новый вид. Усилили контроль за возможными отклонениями в размерах. Военпред Белянчиков настоял на дополнительной проверке, которая подтвердила полную годность обнаруженных ствольных коробок. В цехе, где проводили эту работу, безотлучно находились директор завода, секретарь обкома и я. Уже не было сомнений, что не только [129] не уменьшим сдачу, но в ближайший месяц-полтора перейдем к изготовлению восьми тысяч винтовок в сутки, а затем и больше.

Все шло как по маслу, когда в комнату, где находились мы с Чекиновым, ворвался военпред Белянчиков. Вид у него был растерянный.

— Владимир Николаевич, — взмолился он, — я все понимаю, винтовки принимать буду, но есть одна просьба…

— Какая?

— Сошлифуйте с коробок клеймо с царским орлом.

— Там есть царский орел?

— Да.

Мы засмеялись и успокоили Белянчикова:

— Обязательно сошлифуем.

Тут же дали указание директору завода сделать это, а начальнику отдела технического контроля проследить за исполнением.

Белянчиков отнесся ко всему с большим пониманием. Так как винтовки получали вполне годными, он ни о чем не стал докладывать в Москву. Я тоже не тревожил наркомат, взяв все хлопоты на себя. Хотя теперь можно уверенно сказать, что реакция на это не была бы сильной. Ведь был же начальник Главного артиллерийского управления генерал Н. Д. Яковлев вызван к Сталину, когда обнаружили, что на части сабель, которые выдали со складов ГАУ кавалеристам, имелась надпись «За бога, царя и отечество». Но так как сабли оказались хорошего качества, дело обошлось объяснением. Сталин даже заметил:

— Если надпись «За бога, царя и отечество» не мешает рубить врага, то пусть кавалеристы и продолжают делать это.

— А мы-то еще и соскоблили царского орла.

Запуск в производство найденных в старых подвалах ствольных коробок очень выручил завод. С этими ствольными коробками было изготовлено 58 тысяч винтовок, что позволило вооружить несколько пехотных и кавалерийских дивизий.

Но это, конечно, эпизод. Ствольных коробок требовалось сотни тысяч и миллионы. Поэтому держал производство их под своим неослабным контролем. Чуть что не так — вызывал лично начальника цеха по производству ствольных коробок Н. И. Прозорова. Однажды спрашиваю его:

— Сколько сегодня сдадите коробок?

Отвечает:

— Как положено, пять тысяч.

— Завтра как будет? [130]

— Тоже по графику.

— Говорите вы правду, Николай Иванович, но не всю. Я посмотрел, сколько коробок вы пропускаете через первые операции, и увидел, что уже три дня подряд там идет по четыре тысячи коробок и эти четыре тысячи будут через три дня на сдаче вместо пяти тысяч. Вам надо увеличивать запуск, а, судя по тому, что я видел, выпуск вот-вот упадет. Так или нет? Тогда скажите, почему дело идет к провалу, а вы помалкиваете?

— Владимир Николаевич, — взмолился начальник цеха, — заготовок кузница маловато дает, да три работницы, поставленные на первые операции, заболели.

— Как же так получается, Николай Иванович? Почему молчите, что неполадки со ствольными коробками? Позвонят нам из Москвы, скажут: плохо у вас с винтовками, а что я отвечу? Мол, Дмитрий Федорович, просмотрели мы тут с начальником цеха Прозоровым, не заметили, что запуск в производство ствольных коробок уменьшился. Хороший будет ответ! Нарком скажет: «Владимир Николаевич, на завод-то я тебя спать послал или работать?» Что ему ответить? Только останется хлопать глазами.

— Поправим дело, Владимир Николаевич, — вздохнул Прозоров.

— Сейчас зайди к главному инженеру, передай наш разговор. Пусть перебросит человек восемь-десять рабочих на первые операции, если надо — прибавьте станков, они простейшие, найдете. Шесть часов вам срока и доложите, что все сделано. А я сейчас позвоню начальнику кузницы Ивану Федоровичу Белобородову, чтобы уже завтра он стал давать по 6000 заготовок в сутки. Главный инженер тоже вместе с вами просмотрел это дело. Ясно?

— Ясно.

Работник Прозоров был беззаветный, всего себя в тяжелую годину отдавал полностью. Но случалось и такое, когда надо было мне самому вмешиваться. Он, конечно, надеялся наверстать упущенное, но не все было в его силах. А бить тревогу, видимо, пока еще посчитал рано.

Трудностей было немало и в других цехах. Сверлильно-токарный цех должен давать в год от четырех до пяти миллионов стволов для своего завода и более полутора миллионов стволов для других заводов наркомата, в числе которых были не только винтовочные. Во многих местах собирали, например, пулеметы-пистолеты Шпагина, а стволы получали из Ижевска. Вот все, начиная с наркома и кончая главным инженером [131] завода, и нажимали на Никифора Афанасьевича Андреева, начальника сверл ильно-токарного цеха:

— Давай, давай стволы.

А затем отправляли их то в Златоуст, то автозаводу в Москве или грузили в десятки других мест.

В цехе встретил знакомую мне комсомолку Александру Исаеву. Как раз конец смены.

— Куда бежишь так рано, Шура?

— Спать бегу, товарищ Новиков, а утром, до работы, обещала быть в парткоме у товарища Соколова, он хотел со мной посоветоваться насчет смежных профессий.

— Хорошее дело, — отзываюсь я, — программу выполнять увеличенную легче будет.

Знаю, что Александра Исаева первой в цехе взялась обслуживать два станка. Ее примеру последовали другие. А потом ее пригласил директор завода вместе с парторгом ЦК и сказал: «Александра Иосифовна, людей в сверлилке не хватает, может, возьмешь для обслуживания еще один станок?» Она взяла и еще один станок. Девчата ее поначалу ругали: куда, мол, набрала столько станков, смену не выдержишь. А теперь все многостаночницами стали, да и другим цехам пример подали. Правда, Никифор Афанасьевич много помогал девушке, лучших наладчиков выделил, даже сам инструмент заправлять помогал.

— Молодец вы, Шура, — похвалил я девушку, — о вашем почине знает весь завод. Теперь у нас уже сотни многостаночников, а, не будь их, надо бы сотни новых людей на завод откуда-то брать, а их везде не хватает.

Шура в ответ:

— А вы, товарищ Новиков, очень беспокойный человек, и по ночам-то все по цехам ходите. Вы на нас больше надейтесь.

Распрощались. Подумал, ну как с такими людьми не свернуть горы?! Герои, беззаветные труженики. Цены нет такому народу.

Станкостроительное производство — гордость Ижевского завода. Именно здесь сосредоточена наиболее квалифицированная часть рабочих, конструкторов, технологов. Этому производству не исполнилось тогда и десяти лет, но его знали уже машиностроители всей страны по быстроходным токарным станкам, да и по другому станочному оборудованию. Не случайно на VII съезде Советов С. Орджоникидзе сказал: «Ижевский завод должен стать одним из главнейших опорных пунктов советского станкостроения». Сейчас в цехе осваивали для производства [132] винтовок новейшие протяжные станки, которые на ряде операций заменяли фрезерные, повышая производительность в шесть — восемь раз.

В кабинете начальника цеха в окружении группы рабочих М. Г. Волкова, С. М. Димова, Е. П. Бутолина и еще нескольких человек, мастеров Н. М. Почванова, П. П. Арзамасцева, конструкторов Е. В. Миловидова и А. В. Царева увидел парторга ЦК на заводе, которым был назначен упоминавшийся уже Г. К. Соколов. Поздоровавшись со всеми, в шутку сказал:

— Георгий Константинович, к тебе утром в партком девушки собираются пораньше прийти, а ты тут ночь просиживаешь — непорядок.

Соколов отозвался:

— Видите, Владимир Николаевич, станкостроители твердо обещают новые станки для винтовок дать в этом месяце. А сейчас мы обсуждаем, как в следующем выпуск этих станков утроить. Все убеждены, что это возможно, только просят литье для станин быстрее в цех подавать.

— Вот и я по этому вопросу сюда пришел.

Соколов в конце сказал, что за выполнение этого задания лучшие рабочие будут представлены к награждению почетными грамотами Верховного Совета Удмуртской республики. И такие грамоты люди получили. Новые станки пошли в нужном количестве и в срок.

Сильно подбодрила заводчан победа под Москвой. В цехах рабочие говорили:

— Товарищ Новиков, немцу поддали неплохо?

— Да, — отвечал, — и еще поддадим.

Работали еще беззаветнее. Попроси: останься на другую смену — и, ни слова не сказав, оставались. Особенно сильно реагировали на военные успехи женщины:

— Господи, помоги, чтобы им, чертям, головы скорее поотрывало!

Что в душе, то и на языке.

Задание Государственного Комитета Обороны выполнили к Концу лета 1942 года, когда пошли 12 тысяч винтовок в сутки. Хочу тут подчеркнуть: не были бы нам, руководителям Наркомата вооружения, даны определенные права, не имей мы возможности многие решения принимать самостоятельно, такого бы количества винтовок, как и пулеметов Максима, выпустить не удалось. Но переписки было бы много. Как важно не сковывать инициативу, а на местах — уметь брать ответственность на себя. [133]

В начале 1943 года к нам приехал К. Е. Ворошилов, который занимался тогда формированием резервов. В первый день он провел смотр только что сформированных воинских частей, на котором были и мы с секретарем обкома. На этом смотре произошел небольшой курьез. Командир, отдававший рапорт, строевым шагом подошел к группе, в которой были К. Е. Ворошилов, А. П. Чекинов, я и другие товарищи, и, видимо, так растерялся, что рапорт отдал не Ворошилову, а первому секретарю обкома, который был даже одет не в военную, а в полувоенную форму, но более новую, чем у Климента Ефремовича. Во время рапорта его никто не перебивал. А потом Ворошилов, показывая на Чекинова, заметил шутливо:

— А разве он на меня похож?

Командир растерялся, покраснел, но Климент Ефремович, понимая, что все произошло от большого волнения, дружески успокоил его. Смотр продолжался. Ворошилов остался доволен выправкой бойцов и их готовностью вступить в бой.

На другой день Климент Ефремович побывал на заводе. Начали с осмотра производства винтовок. Когда Ворошилова привели в цех сборки, он увидел конвейеры, по которым винтовки текли буквально рекой. Ворошилов удивленно смотрел на это, а потом недовольно буркнул:

— Товарищ Новиков, что вы тут для меня цирк устроили — не могут винтовки течь рекой.

Ответил, что так винтовки текут у нас круглые сутки из недели в неделю, из месяца в месяц. Климент Ефремович ничего не сказал и попросил провести его в другие цехи. Обошли многие из них как на машиностроительном, так и на металлургическом заводе. Ворошилова очень удивила сила и ловкость рабочих-металлургов. В прокатном цехе, где шла горячая обработка тонких сортов стали и получали заготовку для проволоки, вальцовщики на лету ловили тонкий «хвост» раскаленного металла и ловко переводили его в другое место. Этот сложный трюк проделывали настолько виртуозно, что Климент Ефремович долго любовался мастерством вальцовщиков.

Когда осмотр закончили, Ворошилов снова завернул в сборочный винтовочный цех. К его удивлению, ничего тут не изменилось. По конвейерам по-прежнему рекой текли винтовки.

— Чудеса какие-то! — произнес Климент Ефремович и повторил:

— Чудеса!

Затем, повернувшись ко мне, добавил: [134]

— А как же успевает такое количество винтовок принимать военпред? Пойдемте туда, где работают контролеры.

Приемщики мгновенно брали винтовку, быстро осматривали ее и так же проворно клали на полотно конвейера. Несколько минут Климент Ефремович стоял ошарашенный, а затем высказал сомнение:

— Что это за приемка? Как же они могут заметить дефект?

Пришлось пояснить, что проверка винтовок так же, как их изготовление, разбита на мелкие операции: одни контролеры проверяют только канал ствола, другие этот же ствол замеряют снаружи, третьи смотрят за правильной работой затвора и спускового механизма, четвертые следят за качеством лож и прикладов и т. д.

— Хитро придумали, — улыбнулся Ворошилов, когда убедился, что и принимают винтовки очень тщательно.

Появился директор М. А. Иванов, а с ним двое рабочих, в руках у них — винтовки.

— Дорогой Климент Ефремович, — обратился к Ворошилову директор, — просим вас одну винтовку передать Верховному Главнокомандующему, а другую взять на память от нас.

Погладив оружие, Ворошилов сказал:

— Благодарен ижевцам за подарок. Но было бы еще лучше, если бы вы сделали и особый подарок для фронта. От вас я поеду на Волховский фронт, там сейчас осуществляется большая операция, нужно много оружия. Изготовьте, если сможете, сверх плана вагон винтовок и прицепите его к моему вагону.

Впоследствии начальник ствольного цеха Е. М. Перевалов вспоминал: «Трудную задачу поставил перед нами К. Е. Ворошилов. В то время, когда мы не справлялись с основными заданиями по производству винтовок, нам пришлось производить их сверх плана. Оружейникам было ясно, что вагон винтовок будет иметь большое значение для фронта, его нужно обязательно дать. Утром вагон винтовок был готов».

Конечно, добавить к суточной сдаче 1000 винтовок, которые помещались в одном вагоне, дело не такое простое, но реальное. В течение одного часа с конвейера сходило 545—550 винтовок. На специальном табло в конце конвейера результаты работы появлялись через каждые 10 минут. Чтобы выполнить просьбу К. Е. Ворошилова, надо было даже не по всем деталям, а только по некоторым отработать за двое суток дополнительно два часа. Деталей, из-за которых возникала необходимость отработать дополнительное время, оказалось не больше десяти. Это время и отработали за счет сокращения обеденного перерыва [135] и пересменки, когда один рабочий заменял другого, убирал инструмент, чистил станок, устраивал рабочее место. Дополнительно два часа отработал и сборочный цех. Задание выполнили.

Вечером Климент Ефремович пригласил нас с Чекиновым к себе в вагон, попросил рассказать подробно обо всех делах, связанных с поставкой военной продукции. Ворошилов был в хорошем настроении. Распрощались за полночь. А утром Климент Ефремович уехал с вагоном винтовок, прицепленным к его поезду.

http://militera.lib.ru/memo/russian/novikov_vn/04.html

http://militera.org/memo/all/n/b5628/

“… Ворошилов попросил доложить о состоянии работы по получению нарезов в канале ствола новым способом. Я сказал, что с точки зрения специалистов лаборатории и технологов завода дело “готово” и можно приступать к внедрению в производство. Боевые качества винтовки сохраняются полностью, внутренняя поверхность ствола получается даже более зеркальной, чем при старом методе, когда нарезы делают с помощью режущего инструмента. А главное – время нарезки сокращается в пятьдесят раз. Инструмент и смазка подобраны.
   – Почему же не делаете нарезку в стволах по-новому? – спросил Ворошилов.
   Ответил, что к новому методу пока очень осторожно относится военная приемка. Она требует более длительных испытаний.
   Кто-то из присутствующих заметил, что надо поддержать заводчан. Климент Ефремович согласился:
   – Дело заслуживает большого внимания, и нужно оказать заводу максимальную помощь.
   Тут, видимо, надо объяснить, в чем заключалось “новшество” в получении нарезов в канале ствола винтовок, которое мы применили в Ижевске, и почему это заинтересовало Наркомат обороны, и вообще, как я оказался на заводе и какую производственную и жизненную школу прошел к этому времени…

Как получали нарезы в стволе винтовки со времени появления нарезного оружия? Длинным металлическим стержнем, на конце которого устанавливали режущий инструмент для каждого из нарезов, медленно скоблили канал ствола на специальном станке, углубляясь в металл буквально микрон за микроном. Это требовало, конечно, много времени. Нарезной станок занимали на этой операции (при обработке только одного ствола) около пятидесяти минут. А ведь надо было еще сначала установить ствол, а после обработки снять его, меняя время от времени и инструмент. В одну смену на одном станке обрабатывали не более шести-семи стволов. Представьте, что завод в сутки выпускает две или три тысячи винтовок. Сколько же нужно иметь станков и какую производственную площадь, чтобы выполнить только одну операцию – получить нарезы! А ведь при изготовлении винтовки производили даже не сотни, а тысячи различных операций. Что бы мы делали в войну, когда Ижевскому заводу поставили задачу выпускать двенадцать тысяч винтовок в сутки? Поэтому получение нарезов в канале ствола иным способом в какой-то мере решало проблему, над которой заводская лаборатория резания металла работала долгие годы.
   Мысль об ускорении этой операции начала витать в стенах лаборатории давно. Бывая, например, в инструментальном цехе, мы видели, что увеличение отдельных отверстий в металлических изделиях и получение более точного размера производили подчас очень оригинально. Гладкую внутреннюю поверхность рабочие получали не шлифовкой, а “протаскивая” через отверстие металлический шарик. Шарик не только расширял отверстие, доводя его до необходимого размера, но и оставлял после себя идеально-гладкую поверхность, не требовавшую дальнейшей обработки. Эта операция занимала буквально секунды. А нельзя ли подобным способом получить нарезы в канале ствола?
   Сафонов горячо поддержал эту идею. И вот с товарищем по лаборатории Абрамом Фишером и самородком-изобретателем Григорием Панковым мы приступили к экспериментам. Конечно, получить нарезы путем вдавливания металла – это не то что сделать отверстие в штампе толщиной всего 30-40 миллиметров. Здесь и длина заготовки другая, и отверстие в ней иное. Ствол имел длину около метра, а изначальный проход (диаметр отверстия) был менее 7,5 миллиметра. Его-то и следовало расширить до нужного калибра – 7,62 миллиметра. Причем не просто расширить, а выдавить нарезы, и не прямые, а винтообразные, идущие вдоль всего ствола. Дело, конечно, неимоверно сложное.
   Вопросов возникало множество: какова должна быть форма нашего шарика, который мы назвали пуансоном? из какого металла его делать? как крепить, чтобы он не оторвался от тянущего его стержня? какие применять смазки? и т. д. Воистину, чем дальше в лес, тем больше дров. Росло количество экспериментов возникали все новые и новые проблемы. Особенно тонким делом оказалось взаимодействие пуансона и ствола. Каждый ствол по механическим свойствам, по толщине хотя и немного (в пределах допустимого), но все же отличался один от другого. Проходя через ствол, пуансон создавал очень большое давление, металл расширялся, а когда шарик выходил из ствола, то ствол снова несколько сужался. Добиться того, чтобы калибр не “прыгал”, а сохранялся, и составляло главную трудность.
   Другой проблемой оказалась смазка. Канал ствола должен оставаться совершенно чистым, не иметь “задиров”, вмятин, полосок или иных дефектов. Особую роль тут играла смазка, в соприкосновении с которой работал пуансон. Испробовали сотни типов масел и их смесей. Искомое получили лишь после тысяч экспериментов.
   Немало было сомневающихся в благополучном исходе испытаний. Но нас поддерживали дирекция и перспектива решения этой проблемы, которой очень интересовались приезжавшие из Москвы руководители различных главков, представители Наркомата оборонной промышленности, руководящие работники Наркомата обороны. Они всегда посещали нашу лабораторию и выказывали искренний интерес к делу. Подобной работой занимались и на Ковровском заводе, но возможностей там для проведения экспериментов было гораздо меньше. Ведь прежде чем добиться результата, мы “стерли” несколько тысяч пуансонов и отправили в переплавку около 50 тысяч стволов. Такое мог позволить себе только Ижевский гигант.
   Желаемый результат пришел к началу 1936 года. Нашли не только необходимую форму пуансона, позволявшую получать нарезы абсолютно точной глубины, но и подобрали ту смазку, во взаимодействии с которой обеспечили нужную чистоту канала ствола. Определили и толщину самого ствола для получения нарезов таким способом, создали станки, на которых это выполняли, и т. д. Вместо 50 минут нарезку ствола сократили до одной минуты. Стали снимать со станка не 6 – 7 стволов, а 240-250 за то же время. Разница разительна!
   Однако внедрить в производство этот метод оказалось непросто. Военная приемка, отвечавшая за качество винтовок, проявила к новшеству настороженность. Военпреды настаивали на дополнительных испытаниях, на более крупных партиях изделий, высказывая предположение, что при длительном хранении винтовок размеры канала ствола станут иными, ствол даст “осадку” и т. д. Даже после моей поездки в Москву на заводе все оставалось по-старому.
   Наступил 1937 год, и мне неожиданно предложили возглавить технический отдел завода. Я попытался отказаться, мотивируя это тем, что хотел бы продолжать совершенствоваться в области холодной обработки металлов и оставаться начальником лаборатории. Мне возразили:
   – Есть соображения более высокого порядка. Нужны свежие люди в техническом отделе. Предстоит реконструкция предприятия. Вы – подходящая кандидатура на эту должность.
   Пришлось передать лабораторию моему товарищу и однокашнику по учебе в институте инженеру Абраму Яковлевичу Фишеру, с которым мы вместе работали все эти годы, в том числе и над получением нарезов в канале ствола новым методом.
   Сложность работы начальника технического отдела на Ижевском заводе заключалась прежде всего в том, что наше предприятие было как бы объединением многих отраслей, хотя делилось лишь на машиностроительный и металлургический заводы. Почти отдельным производством являлось станкостроение. Изготовленные в Ижевске станки шли не только для ~ нужд оборонной промышленности, но и других отраслей, связанных с металлообработкой. В металлургии имелись не только мартены, но и все виды термических и нагревательных печей. Все это работало на газе, получаемом от переработки древесины. Завод потреблял в то время примерно 150 вагонов дров в сутки. Заготовку их обеспечивали тысячи лесорубов, работавших только пилами и топорами. Вывозили дрова из лесу около пяти-шести тысяч возчиков и тысячи лошадей. Заводская железная дорога для этой цели тянулась на 200 километров. Имелось свое паровозо-вагонное и ремонтное хозяйство. Отдельным производством можно считать деревообрабатывающие цехи, где наиболее трудоемким являлось изготовление ложей для винтовок и охотничьих ружей. На ложу шло только выдержанное дерево, главным образом береза, причем без единого сучка. Специальной формы березовые болванки, сложенные в штабеля, занимали очень большую площадь. Внушительными были мобилизационные запасы древесины.

На реконструкцию и строительство новых оборонных заводов в целом по стране выделялись многие миллиарды рублей. Едва ли не самая крупная сумма отпускалась на реконструкцию Ижевского машиностроительного и металлургического заводов – 1 миллиард 200 миллионов рублей. Последующее показало, что огромные расходы, которые пошли на реконструкцию Ижевского завода, оправдали себя. Ижевск стал в годы войны самым крупным центром винтовочного (и не только винтовочного) производства, дав действующей армии и резервным соединениям такое количество винтовок и карабинов, которое не смогли дать все оружейные заводы гитлеровской Германии и ее сателлитов, и почти столько же, сколько произвели этого вида вооружения заводы Соединенных Штатов Америки.
   В начале 1939 года произошло еще одно событие, которое открыло перед заводом новые перспективы. Решением правительства и соответствующим приказом по Наркомату вооружения Ижевский гигант был поделен на два завода. Для всех нас это явилось полной неожиданностью. Многие рабочие и инженерно-технические работники говорили: “Сталелитейный и машиностроительный заводы сто тридцать два года работали под одним управлением и считались, как родные братья. Зачем же делить их?” Однако мотив для раздела завода был важным: таким большим производством руководить трудно, а в перспективе будет еще труднее. Поначалу, признаться, я тоже разделял мнение тех, кто не видел смысла в преобразовании. И только дальнейшее – рост производства на каждом из заводов и постоянно повышавшиеся требования к машиностроению и металлургии – показало, что решение это было дальновидным и в конечном счете себя оправдало. Тем более что оба завода оставались рядом и работали под “крышей” одного наркомата.
   Завод разделили, но производство осталось прежним. Машиностроители продолжали выпускать винтовки, охотничьи ружья, станки, мотоциклы и некоторые другие изделия, а металлурги выплавляли специальные марки стали, производили прокат металла, изготовляли металлическую ленту различных назначений, многие виды проволоки, делали поковки и т. д.
   Металлургическому заводу подчинили теперь и всю энергетику. А заготовку леса, включая погрузку древесины в вагоны, передали в Наркомат лесной промышленности. Строительной организацией завода стал руководить непосредственно наркомат.

Медали – ветеранам, потомкам героев и хранителям истории

Алексей Александров

  25 мая 2021

25.05.2021 “Знамя труда” Сланцы

Музей «Память» МОУ «Старопольская СОШ» уже много лет занимается поиском имён людей, погибших в бою у деревни Лосева Гора, расположенной на территории Старопольского сельского поселения. Этот бой обозначен у ветеранов как «боевое крещение» 191-й Новгородской Краснознамённой дивизии. Там, по воспоминанию очевидцев, погибло и было похоронено около 200 советских воинов.

Активисты музея «Память» обращались на все сайты, которые могли бы помочь в установлении имён погибших солдат, но по архивным данным было обнаружено лишь только 18 из 200. Работа по установлению имён героев ведётся постоянно. В этом году представители музея познакомились со старшиной роты реконструкторов 191-й стрелковой дивизии Сергеем Еремеевым. Он проживает в Канаде, группа находится там же. Цель у реконструкторов – изучение истории 191-й дивизии, её боевого пути, состава, вооружения и воссоздание памяти о ней.
В честь 75-летия Победы в Великой Отечественной войне рота реконструкторов 191-й стрелковой дивизии учредила медаль «Памяти 191 стрелковой дивизии». Более подробно об этой медали можно узнать в социальной сети ВКонтакте, перейдя по ссылке https://vk.com/canada191rifledivision. Но если написать коротко, то ею награждаются ветераны 191-й стрелковой дивизии или их потомки, организации, историки, писатели и другие лица за вклад в изучение истории и поддержание памяти о 191-й стрелковой дивизии. Музею Старопольской школы «Память» прислали 12 таких медалей.
9 мая, в День Победы, одна из медалей была вручена через библиотекаря Ложголовской сельской библиотеки Ольгу Леонидовну Швецову в деревне Ложголово родственникам воина 191-й стрелкой дивизии Пермана Александра Карловича.
Вторую медаль вручили в музее «Память» краеведу Владимиру Ивановичу Будько.
Такие же медали были высланы музею «Память» МОУ «Старопольская СОШ» и его руководителю Любови Анатольевне Вениковой.
Пятая медаль через Владимира Ивановича Будько была передана за исследование истории 191-й стрелковой дивизии Сланцевскому историко-краеведческому музею, в экспозициях которого бережно хранятся материалы и экспонаты, связанные с историей 191-й стрелковой дивизии. Работа по вручению медалей продолжается.
Это замечательно, когда большое важное дело объединяет большое количество разных людей!
И замечательно, что даже за пределами России есть единомышленники и организаторы мероприятий по сохранению памяти о героях Великой Отечественной войны. Спасибо роте реконструкторов 191-й стрелковой дивизии и её старшине из Канады!
Материал подготовила Оксана Антонова.

Вера Ивановна Головань (девич.Малова) 9 Мая 2018 г. 96 лет (1921 г.р.). Умерла 29.07.2018. Участница В.О.В. с 1941 г. 2УА 191КСНД 15 ОМСБ. Участвовала в боях под Кингисеппом и на Ораниенбаумском плацдарме. Освобождала Тихвин. Была и вышла из  окружения в Мясном Бору в 1942 (Новгородская обл.), участвовала в боях на Синявинских высотах. Освобождала Ленинград (в прорыве  блокады в 1943 и освобождении от Блокады 28.01.1944) Новгород. Освобождала Нарву, Кенигсберг (Калининград), дошла до Данцига (Гданьск,Польша). Награждена медалями “За Отвагу”, “За Боевые Заслуги”, Орденом”Красной Звёзды”. Моя мама. Слава ей и Вечная  память!

(Виктор Захаров, сын Веры Ивановны)

Соловьёв Павел Ильич.

Родился 16.09.1916 года в городе Вятские Поляны Кировской области.

С 1937 по 1939 год проходил срочную службу в рядах Красной Армии.

В июне 1941 года был призван: Вятско-Полянским РВК Кировской области на защиту Отечества от немецко-фашистских захватчиков.

Служил в 191 стрелковой дивизии, которая обороняла Ленинград.

Будучи в должности командир отделения 15 ОМСБ КСД (в звании старшего сержанта) получил 21.09.1943 года медаль «За оборону Ленинграда».

В период боёв за г. Новгород и Нарву Павел Ильич, как шофёр 15 отдельного медико-санитарного батальона, проявил исключительные мужество и отвагу и был награждён 4.08.1944 г. медалью «За боевые заслуги».

В наградном листе говорится: «… несмотря на трудные условия боя и плохую дорогу, под обстрелом и бомбёжкой авиации противника с воздуха вывозил раненых с батальонных пунктов медпомощи и полковых медпунктов.

Не считаясь с жизнью сутками не спавши, доставлял в срок раненых и больных в медсанбатальон. Является одним из лучших шоферов».

10.03.1945 года старшего сержанта Соловьёва Павла Ильича, шофёра транспортного взвода 1081 Артиллерийского Рижского полка наградили Медалью «За Отвагу».

В наградном листе говорится: «21 февраля 1945 года в боях за город Чевск в районе Лонг во время контратаки танков и самоходной артиллерии противника наших боевых порядков и огневых позиций, привёз под огнём противника боеприпасы в самый критический момент, когда боеприпасы были на исходе, чем обеспечил отражение контратаки противника.

22 февраля 1945 года доставил боеприпасы на огневую позицию 4-й батареи под огнём противника, несмотря на то, что осколком от вражеского снаряда машина была повреждена, в кратчайший срок устранил повреждения и своевременно доставил боеприпасы на огневую позицию, за смелость и знание техники».

18.05.1945 года старшего сержанта Соловьёва Павла Ильича, командира отделения эвако-транспортного взвода 15 отдельного медико-санитарного батальона наградилиОрденом «Красная звезда».

В наградном листе говорится: «Старший сержант Соловьёв Павел Ильич на фронте Отечественной войны с июня 1941 года. Товарищ Соловьёв содержит машину в образцовом порядке. В период боевой операции по форсированию реки Одер и дальнейшего движения дивизии т. Соловьёв обеспечивал эвакуацию раненых из ПМП в МБ и госпиталя.

Всего им вывезено 94 раненых бойцов и офицеров. За всю операцию машина т. Соловьева ни одной поломки. Т. Соловьев привёл и восстановил две трофейных автомашины».

После войны Соловьёв Павел Ильич жил и работал в городе Сланцы Ленинградской области.

Был женат на Барановой Ольге Семеновне, ст.сержанте медслужбы 191 сд

https://vk.com/wall-73619765_96366

Газета “Знамя труда”, Сланцы

29 Apr at 9:09 am · 

«Урок памяти»
В преддверии праздника Великой Победы в актовом зале ОМВД по Сланцевскому району прошла патриотическая акция «Урок памяти». В ней приняли участие активисты отряда ЮИД «Дорожный патруль» МОУ «Сланцевская СОШ № 3» совместно с сотрудниками Сланцевской Госавтоинспекции, педагогами, сотрудниками ОРЛС, членами ветеранской организации и общественного Совета при ОМВД России по Сланцевскому району.
В память о защитниках Ленинграда, бойцов 191 с.д. участники военно-исторического клуба 191-я Стрелковая дивизия из города Торонто, членами которого стали выходцы из разных городов Советского Союза, которые сегодня проживают в Канаде, изготовили юбилейную медаль с видом памятного камня, установленном ветеранами этой дивизии на реке Воронка.
Поводом мероприятия стало вручение памятной медали «Памяти 191-й стрелковой дивизии» ветерану Великой Отечественной войны Соловьеву Павлу Ильичу. Медаль была передана внучке и правнуку ветерана. Павел Ильич с 1955 по 1968 годы возглавлял Сланцевскую Госавтоинспекцию. С самого начала войны по август 1945 года он служил в рядах Советской Армии шофёром, помощником командира взвода 191-й стрелковой дивизии.
О боевом пути 191-й с.д. рассказала Г.А. Калинина, руководитель музея Сланцевского ОМВД.
Своими воспоминаниями о первой встрече с П.И. Соловьевым поделился ветеран ГАИ и МВД, член совета Ленинградской областной общественной организации Союза советских офицеров, почетный гражданин города Сланцы В.А. Андреев.
Такие мероприятия, основу которых составляют принципы патриотического и нравственного воспитания, необходимы молодёжи для поддержания преемственности поколений, обеспечения профессиональной ориентации и её самореализации.